მოგონებები 8: О Последнем Периоде Жизни Президента З.Гамсахурдиа


გროზნი 1994, ვილნუსი, ჰელსინკი

პრეზიდენტ ზვიად გამსახურდიას სიცოცხლის ბოლო დღეების შესახებ ეს დოკუმენტი ჯოჰარ დუდაევის წინადადებით, გროზნიში ჩასვლისთანავე (1993 წლის მარტის პირველ ნახევარში) დავწერე. 1994 წლის 27 თებერვლიდან ჩეჩნეთის სტატისტიკის დეპარტამენტის უფროსი და ამით ჩეჩნეთის მინისტრთა კაბინეტის წევრი გავხდი და ჯოჰარ დუდაევი უკვე ჩემი უშუალო ხელმძღვანელი და როგორც სამხედრო (იმ დროს ყველა უწყება გასამხედროვდა) მეთაურიც გახდა. ამით მისი წინადადება არსებითად ჩემთვის უკვე ბრძანება იყო. ამავე დროს მივმართე საქართველოს უზენაეს საბჭოს დროებით თავმჯდომარეს მერაბ კიკნაძეს წინადადებით შექმნილიყო საგანგებო კომისია პრეზიდებტის დაღუპვის გარემოებების შესასწავლად და ვფიქრობდი, რომ ეს დოკუმენტი მათაც გამოადგებოდათ.

ჯერ ის ნაწილი დავწერე, რაც აქ ჩვეულებრივი შრიფტითაა და შემდეგ (1994 წლის აპრილში) დავამატე ის რაც ორმაგ კვადრატულ ფრჩხილებშია. ჯოჰარმა ქსეროქსზე ორი ასლი გადააღებინდა და თავისათვის დაიტოვა (არ უნდაო გადაბეჭდვა – ხელნაწერის სახით უფრო ფასეულიაო). შემდეგ ალლასგან გავიგე, რომ ძალზე ყურადღებით წაუკითხავს – ზოგიერთ ეპიზოდზე მეუღლესთანაც უსაუბრია…

ხოლო – ის ნაწილი, რომელიც პრეზიდენტის ჯგუფის ალყაში ქმედებების თავისებურებებს ეხება – დუდაევმა შესასწავლად და გამოცდილების გადასაღებად ჩეჩნეთის არმიის შტაბსა (პოლკოვნიკ მასხადოვს) და უშიშროების კომიტეტს გადასცა – რომლებთანაც შემდგომ ზოგიერთი ასპექტი უფრო ზუსტადაც განვიხილეთ.

ყოველივე ზემოთ თქმულის გათვალისწინებით ეს ყველაზე ადრეული ზუსტად დათარიღებული დოკუმენტია რომელიც ზვიად გამსახურდიას დაღუპვას პირველ პირში აღწერს, ახალი მეხსიერებითაა დაწერილი და ამდენად სავსებით უნიკალურ დოკუმეტს წარმოადგენს.

დიგიტალიზებული რუსული ტექსტი, დოკუმეტურობის შესანარჩუნებლად, ზუსტად წარმოდგენილია იმ სახით, როგორც ის იყო 1994 წლის აპრილში – ხოლო სხვა ფაქტები, შენიშვნები და განმარტებები ცალკე იქნება მოცემული. ორიგინალის ფოტოფირების გაცნობა შეიძლება დართულ DVD დისკოზე.

გამსახურდიას ბოლო მარშრუტი

Начато 09.03.94 [[Грозный]]

Эти воспоминания я пишу по свежей памяти, как черновик и стараюсь описать лишь главнейшие, как мне сейчас кажется, аспекты. [[

Общее положение в Мегрелии

После отступления наших войск и прекращения сопротивления, войска хунты и российские войска за несколько дней наводнили всю Мегрелию. Во все районные центры были расквартированы батальоны ОМОН, спецназа, полиции и гвардии в основном переведенные из Тбилиси и Восточной Грузии. Были переброшены также большие силы КГБ и прокуратуры. Их расквартировали обычно в больницах и детских садах – где были кровати и кухня; реже в домах зажиточных сельчан.

Во всей Мегрелии начались массовые аресты, грабежи и убийства – террор. В первую очередь конечно репрессии коснулись активистов движения и гвардейцев. В каждом районе были составлены “черные списки” лиц которые должны были быть арестованы (эти списки, как мы узнали были составлены заранее, еще в августе–октябре). Крупными отрядами (в 50–100 человек, плюс бронетехника), карательные отряды обходили улицу за улицей, производили обыски (при которых забирали из домов все что им нравилось) и арестовывали людей: находясь в горах Чхвалери мы за этим наблюдали своими глазами. При малейшем сопротивлении избивали, ранили и даже убивали, а дома – сжигали. В деревни организовывались неожиданные налеты – обыскивалось три–пять домов – наших активистов и гвардейцев. Однако, довольно часто “обыскивались” и дома оппозиции, богачей – откуда забирались дорогие “трофеи”.

Каратели вели себя трусливо и безобразно. Ночью из своих опорных пунктов выходили редко, а днем шлялись по всему поселению напивались и грабили. Население было беспомощно, изредка стихийно начиналось сопротивление – но силы были слишком неравны и сопротивление подавлялось с особой жестокостью. Наиболее страдали районные центры – в отдаленные деревни каратели наведывались относительно редко.

При аресте наших активистов и гвардейцев им предъявлялись стандартные обвинения – незаконное ношение оружия, вооруженное сопротивление властям, бандитизм. Арестованных обычно несколько дней держали сперва в полицейском участке, а за тем перевозили в Зугдиди. Их все время допрашивали избивая и пытая (чаще избивали подвешивая за ноги головой вниз) – выведывая и принуждая выдать сообщников. Их обычно выпускали на волю лишь заставив сдать оружие и после крупных взяток (из за этого многие за бесценок продавали автомобили, если конечно имели) – при этом выпускали под залог, не закрывая уголовного дела. Многих заставляли указать на сообщников (хотя всех активистов и гвардейцев отлично и в лицо знали во всех селениях). Тех, которые участвовали в боях против хунты обычно не выпускали.

Из–за таких условий, большая часть наших активистов и гвардейцев были вынуждены покинуть свои дома (хотя бы в дневное время) и скрывались в отдаленных селениях у родственников и друзей, редко кого мы могли разыскать в своем доме – это создавало дополнительные сложности.

Из за грабежей и жесткой нехватки топлива транспорт не работал. Дороги и улицы были пустынны, редко проезжал трактор или грузовик, а легковых машин на дорогах не было совсем (их большую часть каратели забрали как трофеи).

საწვავის კრიზისი სამეგრელოში მისი „მხედრიონის“ ბანდების მიერ დარბევების პერიოდიდან ქრონიკულად იქცა. საკმაოდ კომიკურ სიტუაციებში გამოვლინდებოდა ზოგჯერ. სექტემბრის ბოლოს შემატყობინეს, რომ გროზნიდან ბათუმის გავლით ფოთში ჩამოვიდოდა ჯოჰარის მეკავშირე მათე ციხესაშვილი. წავედი დასახვედრად ფოთში. კატარღა ნავმისდგომს მოადგა და ხალხმა გადმოსვლა დაიწყო. თვალით მათეს ვეძებ და რას ვხედავ: გადმოდის წარმომადგენლობით კოსტუმში გამოწყობილი მათე და ხელში კი ბენზინის „კანისტრა“ უჭირავს…

ბათუმში ურჩიეს – სამეგრელოში ბენზინი არ იშოვება და თუ თან არ წაიღე შეიძლება ფოთში ჩარჩე და ზუგდიდში ვერ ჩახვიდეო. ხუმრობა იქით იყოს და მათეს ჩამოტანილი ბენზინი კარგა ხანს ვიკმარე.

კიდევ მახსოვს, ოქტომბრის დასაწყისში ზუგდიდის ცენტრში (სადაც სამუშაო ოთახები გვქონდა) დიდი ჩოჩქოლო ატყდა. ბაზარი იწვისო. დაურეკეს სახანძრო რაზმს – ვერ გამოვალთ, ბენზინი არ გვაქვსო განაცხადეს. იძულებული გავხდი ჩემი მძღოლისთვის მეთხოვა (ესეც მოხალისე იყო, უხელფასოდ და თანაც თავისი კერძო მანქანით მემსახურებოდა) მანქანიდან ხუთი ლიტრი ბენზინი ამოეღო და სახანძრო მანქანისთვის მიეცა. ბაზრამდე ეყო სახანძრო მანქანას – ცეცხლი ჩააქრეს, მაგრამ – მანქანა იქვე დარჩა. უკან გარაჟში დასაბრუნებლად აღარ ეყო…

მაგრამ, ბალტინის საექსპედიციო კორპუსის გადმოსხმის დროისათვის ქობალიას რომ ხუთ ტანკზე ექვსასი ლიტრი საწვავი და სამი აკუმულატორების კომპლექტი გააჩნდა – სულაც არ იყო სახუმარო.

Большинство населения терпело жестокие лишения. Хотя минимум простой пищи (гоми и соленья) был почти в каждой семье (даже при наличии почти в каждой семье нескольких беженцев) – за счет подсобного хозяйства. Однако, почти ни у кого не было наличных денег, а соответственно – пшеничная мука, керосин, мыло, спички, сигареты, газеты и т.п. стали редкостью. Появились огнива (“квеси да абеди”), самокрутки (в некоторых семьях почти вся бумага – газеты и даже книги уничтожались на бытовые нужды). В ноябре, декабре и в начале января совсем не работала торговля – торговцы боялись грабежей и прятали товар. Почти невозможно было купить чего ни будь – включая резиновые сапоги. Даже в середине января, когда все немножко успокоилось, мой хозяин в течение недели не смог разменять в районном центе Цаленджиха мою пятидесяти тысячерублевую купюру российских денег, чтобы купить сигареты. А обменять доллары – это значило обратить на себя большое и пристальное внимание. С середины января в деревнях стали появляться на автомобилях торговцы из Зугдиди – которые производили натуральный обмен, поскольку денег у людей почти не было (напр. два килограмма кукурузы – за пачку сигарет “Прима”).

Люди передвигались пешком. Например в одной семье (куда нас привел гвардеец по прозвищу “дед”) хозяйка пошла на панихиду и на следующий день, к вечеру вернулась обратно пройдя пешком путь в шестьдесят километров. В другой семье (где я жил уже один, у истоков Хобисцкали) хозяин пошел на панихиду в райцентр и вернулся через день обратно пройдя пешком около пятьдесят километров). Грузы обычно на несколько десятков километров переносились с помощью ручных тачек, интенсивно использовались лошади, появились тачанки. В определенном смысле все возвратилось в условия которые были во времена первой мировой войны.

После начала нашествия практически прекратилась подача электроэнергии. Из–за этого главной проблемой семьи стала мельница. Поскольку водяных мельниц не было, люди сутками ждали электричества, чтобы мелить кукурузу – основной хлеб для Мегрелии.

С конца декабря хунта начала применять новую политическую тактику – наших вооруженных сторонников начали агитировать вступить или присоединиться к гвардии хунты, – якобы для начала совместной войны против абхазов. Соответственно, несколько ослабили репрессии и выпустили некоторых на волю – чтобы агитировать за это. До нас дошел слух, что одного из наших офицеров, у которого терроризировали семью (жену и малолетних детей) заставили выступить по телевидению с “самообличением” а за тем вынудили сдать нескольких гвардейцев. Создавалась атмосфера подозрительности и недоверия. В середине января, жителям продали по госцене по два килограмма пшеничной муки на душу (как потом оказалось из тех запасов которые сделала Законная власть – т.е. мы) и выдали пенсию за два–три месяца (конечно в купонах) – стараясь задобрить население (наша хозяйка даже не пошла в райцентр за пенсией, сказала что это проезд обойдется больше чем сама пенсия).

Чтобы как то обезопасить себя от бандитов, с декабря почти все деревни в которых мы были, стали создавать отряды добровольной милиции (на руках имея лишь охотничье оружие), которые по ночам пикетировали подъездные дороги. Это создавало для нас дополнительные сложности, стало труднее – надо было пробираться более дальними путями, для исключения любых неожиданностей – обойти эти пикеты.

Погода как на зло была очень холодная и снежная именно в ноябре и декабре, а с января потеплело и в отдельные дни воздух прогревался до 17–18 градусов.

Огромное количество беженцев создавало для нас специфические проблемы. Вообще Мегрелия (особенно равнинная часть) заселена дисперсно и очень плотно – деревни буквально следуют одна за другой. Остальную часть занимают плантации чая – так что, безлюдных мест, пустошей и необитаемых лесов почти нет. Более того, даже в предгорьях и низких горах повсюду пасутся стада коров и свиней – которых в это смутное время конечно сопровождали пастухи или пастушки – особенно беженцы, для которых эта корова была последним добром которое им удалось спасти и единственной кормилицей. Поэтому даже находясь довольно высоко в горах мы постоянно были вынуждены сталкиваться с людьми – они конечно обращали особое внимание на вооруженных людей которые внешне никак не могли быть ни местными ни беженцами.

Довольно значительную проблему составляло и наше пропитание. В такое время кормить несколько дней более десятка, а за тем даже шесть человек в таких условиях было нелегко, как было нелегко скрыть присутствие в доме столько чужих людей (особенно при сельских обычаях – где соседи общаются очень интенсивно – по вечерам их основное развлечение это перейти на пару слов к соседу или соседке).

С другой стороны, открыто проживать инкогнито было довольно просто и безопасно. Уже после гибели президента я сбрил усы и бороду, перестал носить очки (и разумеется скрывал оружие) и под вымышленным именем почти открыто проживал в нескольких семьях, где меня представили как беженца из Абхазии – даже общался с соседями. Единственной сложностью в этих условиях являлось мое незнание мегрельского языка, поэтому мой проводник Гия посоветовал мне называться рачинцем из Леселидзе (где жило много рачинцев, которые конечно не знали мегрельского). Особенно полегчало после того, как мне за небольшую взятку сделали подложный документ беженца (на имя Давида Георгиевича Коберидзе). Конечно, такое было совершенно невозможно для президента. Его узнавали даже ночью в полной темноте всего лишь по голосу. Даже когда он отрастил бороду и стал надевать простую рабочую куртку его невозможно было не узнать по походке и осанке.

Разумеется кардинально изменилось настроение людей. Люди, уже привыкшие к восстановлению Законной власти и правопорядка (например в одном из районов Мегрелии за все время восстановленной законной власти не было ни одного случая криминала), ожидавшие что очень скоро во всей Грузии будет восстановлена Законная власть, вдруг не только потеряли эту надежду, но – были ввергнуты в сущий ад. Это повлекло всеобщую психическую депрессию, безысходность и пессимизм. Мегрелия была сломлена, праздник сменился всеобщим горем – это чувствовалось всюду и везде.

Чувство постоянной опасности отражалось на нашем быту. Например никто из нас, даже когда была возможность спать в комфортных постелях, не раздевался – привыкли спать одетыми и даже в носках. Снимали лишь куртки и теплые верхние брюки (обычно я носил все три пары вместе). Были готовы вскочить и приготовиться к бою за секунду – вещи держали постоянно упакованными, оружие у постели. Это вошло в привычку – даже тогда, когда опасность становилась гораздо меньше, я уже не мог заставить себя раздеться и расслабиться. От настоящего, глубокого сна тоже пришлось отвыкнуть.

За весь ноябрь и декабрь лишь два раза была возможность принять душ (помыться) и этим воспользовался пожалуй только я. Иногда несколько суток не было возможности даже умыться с мылом. Через две–три недели мы уже устойчиво дурно пахли, у меня разбушевалась аллергия – высыпания покрыли почти все тело, особенно промежности. С другой стороны хозяйки в каждой семье любезно мыли всю нашу одежду и обувь которую мы им давали (жаль только что у нас было всего лишь по одному комплекту). Всюду предлагали вымыть ноги. Сушили нашу постоянно мокрую одежду и обувь.

Все это конечно накапливало нервную усталость. Постепенно нас стали одолевать болезни – чаще всего простуда, превратившаяся в хроническую – все постоянно кашляли. У меня и Заза было воспаление почек, у меня в очень тяжелой форме, сопутствующееся воспалением мочевого пузыря. Единственное лекарство которое у нас оказалось это был анальгин и ампициллин – и чтобы хоть чуточку унять невыносимую боль я каждые два часа пил по пять–шесть таблеток анальгина, из–за чего потом было плохо с сердцем (Звиад всю ту ночь просидел рядом с моей постелью).]]

Последние дни

Состояние здоровья президента стало вызывать тревогу, когда группа состоящая к этому времени из президента, четырех охранников (Робинзон, Бачуки, Заза, Гоча) и меня – находились в Ждихашкари [[это была середина декабря]], в доме хозяина Джонсона Кварацхелия. В семье Кварацхелия находилась также его дочь – так что всего в доме жило восемь человек.

В этот дом нас привел командир Джихашкарского батальона Вахтанг Зарандиа – перевел из Накифу (дом Нугзара Мебония). Дорогу к дому Джонсона мы все прошли частично пешком (около 1,5 км), частично на “колхознике” Зарандиа. Президент прошел весь путь без особого труда, хотя у водосборника у замка “Джиха” сделал довольно долгую остановку [[обычно в пути мы так долго не отдыхали]] обильно выпив воды. Этот переход, как и все другие происходил ночью, нас провожал Вахтанг Зарандиа.

[[Мы вышли из дома Мебония в сопровождении Анзора около часа ночи. Ночь была лунная и светлая. Прошли вниз сперва по тропинке сквозь сады, за тем по дороге, по живописному берегу реки Хобисцкали, перешли утлый висячий мост, на правом берегу подождали немножко у чайных плантаций – приехал Вахтанг с одним гвардейцем. Нас усадили в “колхозник”, Нугзар попрощался и остался. Вахтанг и президент сели впереди, мы вчетвером сзади. Машиной проехали проселками почти до замка – переехали узенький мостик, с трудом на третьей попытке преодолели один крутой каменистый подъем сразу же за мостиком (чтобы облегчить задачу я и один из охранников были вынуждены сойти с машины), проехали по улицам селения, но за тем на глинистом мокром подъеме машина забуксовала, а потом соскользнула вниз. Если бы не дерево, за которую она зацепилась, мы свалились бы в овраг – в чей то сад. Были вынуждены оставить машину и дальше пойти пешком.

Преодолели подъем и показался замок. В лунную ночь он выглядел фантастически – особенно три башни, я остановился и некоторое время любовался им. Мы обошли его сверху, а за тем пошли вниз. Подошли к бетонному водозаборнику. Здесь сделали небольшой привал, президент захотел перевести дух и выпить воды. Через минут пятнадцать пошли дальше, поднялись по кукурузному полю (идти по кукурузному полью обычно было довольно трудно – рыхлая, мокрая и вязкая земля, а жесткие остроконечные стволы кукурузы, оставшиеся после их обрезки некстати путались в ногах), прошли мимо недостроенного дома и со стороны сада подошли к дому Джонсона – было около трех часов ночи.

Вошли в старенький одноэтажный деревянный дом с балкончиком (в семейном архиве Джонсона Кварацхелиа была фотография семьи на фоне этого дома начала века). Дом стоял на склоне, почти на вершине горки, вблизи красивого замка “Джиха” – за деревьями мы могли его видеть. Во дворе с зеленой лужайкой стояла большая раскидистая сосна. Прямо с окон дома была видна вся округа. За домом была маленькая плантация лавра, а за ней большой лесистый овраг и совсем недалеко – естественная пещера.

Дом состоял из трех комнат и кухни с относительно низкими потолками. В спальной стояло четыре кровати, здесь спали я, президент, и поочередно охранники. Один из охранников спал в маленькой столовой на диване, а хозяин и дочь во второй спальне. Президенту этот дом очень понравился, в отличие от других он отлично отапливался кирпичной печкой, в кухне из крана шла вода и мы наконец могли согреться. Днем мы наружу не выходили, нас можно было заметить из деревни. Можно было прогуляться во дворе только ночью. В течение всего дня мы читали, охранники иногда играли в нарды или карты. Звиад большей частью лежал в спальне и думал, лишь изредка выходил – чтобы побеседовать с нами или сесть за обеденный стол. Но он ничего не ел и обычно сразу уходил пожелав нам приятного аппетита. Я большей частью читал, рассматривал домашний архив Кварацхелиа или смотрел в окно – изучал видимую жизнь деревни.

Внешне почти ничто не напоминало о трагедии переживаемой Мегрелией. Погода стояла прекрасная, днем большей частью светило солнце и было тепло, лишь один день был пасмурный и дождливый.

Джонсон – горный инженер (довольно долго работавший в Казахстане), необщительный и известный в деревне крутым характером – образованный и преданный нашему делу человек (семья как свидетельствовали старинный документы – среди них и наградные грамоты времен первой мировой войны – видная, традиционно образованная), дочери учились в вузе.

Дом был крайним в деревне, на отшибе и отсюда хорошо просматривалась главная сельская дорога. Неожиданно нагрянуть было сложно, а для отхода сзади дома был лесок, овраг, а дальше – леса и чайные плантации. Во дворе была злая собака, лающая при появлении вблизи любого человека. Почти никто не приходил – кроме тех кого приглашал президент.

Жили мы как всегда после того как попали в окружение – в постоянном напряжении – все время, даже во время сна прислушиваясь к звукам доносящимся от дороги и следя за каждым автомобилем или трактором который проезжал – а таких было всего три или четыре в сутки. Как только слышался звук автомобиля или трактора, кто ни будь из нас подходил к окну и пристально следил за ним. Через некоторое время мы уже узнавали транспорт сельчан. Хозяин нас ознакомил со всеми домами которые мы видели – ненадежный человек жил лишь в одном. Остальные семьи все поддерживали президента.

Джонсон кормил нас из подсобного хозяйства – курятина, лобио, гоми, сыр, соленья, молоко, мацони, мед. Был даже сахар и отличный чай домашнего изготовления самого Джонсона. Несколько раз выпекали хлеб. На обед ставил графинчик водки домашнего изготовления. В течение всего дня Джонсон работал во дворе, ухаживал за животными, мастерил в мастерской, дочь занималась кухней, стиркой.

Всего раз или два приходила соседка, не входя во двор звала Джонсона, собака начинала злобно лаять. Джонсон или его дочь выходили за двор и не приглашая в дом разговаривали у калитки – соседка искала своих кур.

Вечером обычно приходил Гуджуджи или Вахтанг (еше один из младших командиров – у которого болели уши от интенсивной стрельбы из ручного гранатомета, имя ?) – рассказывали о новостях, планировали следующее наше передвижение. По ночам с северо–запада, как уже обычно, слышались раскаты и виднелись вспышки ракетных обстрелов горного Самурзакано – методично уничтожали сванов. Электричества не было, поэтому не могли смотреть телевизор. Интенсивно циркулировали слухи о якобы возможном наступлении на Абхазию и о якобы предложениях с абхазской стороны – сообща воевать против хунты.

После тревожных разговоров и высказываний президента в доме Мебония, из за ухудшающегося здоровья президента, настроение у всех было подавленным. Я все обдумывал создавшееся положение и искал выхода. Мне казалось (хотя в слух об этом никому не говорил), что Звиад решил покончить с собой голодом – хотя самому эта мысль казалась какой–то неправдоподобной. Он как–то отчуждался от нас, казалось что мы ему уже совсем не нужны. При редких разговорах по отношению ко всему высказывался слишком, даже обречено пессимистично – жаловался что стал для всех обузой. Я старался вселить в него хотя бы долю оптимизма – это его раздражало. В действительности, наше положение было не столь уж и обреченным – была хорошая возможность перемещаться к востоку, переждать зиму а весной двигаться в восточную Грузию и через горы в Чечению. Можно было незаметно укрыться даже в Аджарии. Главным было оказаться там, где нас не ожидали.]]

В доме Джонсона мы находились 6 или 7 суток. В течение этого периода президент ничего не ел, хотя в семье всегда было достаточно пищи. Для президента специально [[достали и]] сварили мясо, готовили мацони. Но за весь период в этом доме он покушал полтора стакана мацони, ломтик хлеба и кусочек мяса.

Нас беспокоило, то что он фактически голодал и мы безуспешно просили его есть больше.

[[Вскоре мы узнали, что Вахтанг поехал в Зугдиди и там его арестовали. Арест грозил и Гуджуджи, который как помню – был выпущен под залог. Таким образом мы фактически лишались проводников и наше дальнейшее передвижение становилось под вопросом. Джонсон предложил на крайний случай перевести нас к своему родственнику в близлежащее селение – если конечно там не будет беженцев.]]

На третьи или четвертый день пребывания в доме Кварацхелиа президент стал вдруг жаловаться на непроходимость кишечника. Мы советовали покушать несколько стаканов мацони с хлебом и фруктов. Но он от пищи отказывался ссылаясь на то, что “у меня все перекрыто”, пил много воды. Непроходимость кишечника стала беспокоить его.

Вечером пришел бывший командир Джихашкарского батальона Гуджуджи Эбралидзе, мы его попросили какое–либо слабительное лекарство. Следующей ночью он принес “Сенеду”. Президент выпил одну или две таблетки. Спустя несколько часов его кишечник задействовал – “самую малость” – как он сам сказал [[уверенности что он сказал правду у меня нет, он старался скрывать от нас болезнь, чтобы не напугать]]. Однако он продолжал жаловаться на неприятное ощущение, тяжесть в животе и боль в заднем проходе – обострение геморроя.

[[Это внесло в нашу и так напряженную жизнь дополнительную нервозность уже часто граничащую с истерией. Главная проблема состояла в том, что в тех условиях которых мы находились квалифицированная врачебная помощь была крайне затруднена, почти невозможна. Мы находились в трех десятках километров от районного цента Цаленджиха, где была больница и соответственно врачи. При этом не работал транспорт, да и врача совершенно надежного найти было непросто.]]

На следующий день он продолжал жаловаться на непроходимость, настроение было весьма подавленным, озабоченным. Иногда он ходил по комнате приложив обе ладони к животу повторяя “внутри все окаменело”. Большую часть времени лежал в спальне. Мне сказал “человек – собака, все равно не умирает”[[, а Джонсону сказал – “я погибаю”, я это слышал сам]].

В этот же день произошло событие, к вечеру, на которое мы тогда не обратили внимание: он вышел из спальни в столовую, где сидели мы все остальные, держа в руках пистолет. Пистолет был заряжен и он держал взведенный курок большими пальцами обеих рук. Он попросил Робинзона поставить пистолет на предохранитель и разрядить. Примечательно, что президент зарядил пистолет так, что мы не слышали характерного щелчка (хотя дверь из столовой в спальню была открыта). За тем, заметив наше удивление вызванное тем, что президент хотя всегда держал пистолет у себя никогда не пытался его зарядить, он приказал всем осмотреть и привести в порядок оружие.

Ближе к ночи президент стал жаловаться на боли в животе и в прямой кишке, говорил что болит и разбухла простата. Этой ночью он отказался перейти в другой дом, который предлагал отец Мераба Чухуа, под предлогом – что не сможет идти пешком и попросил достать автомобиль.

Поздно ночью его жалобы на тяжесть и боли в животе усилились. Тогда мы предложили сделать промывку клизмой. Послали хозяина в деревню, где он к четырем часам ночи достал клизму [[обошел почти всю деревню, сказал что клизма нужна для дочери]]. Клизму прокипятили и приготовили, но он отказался ее делать – потребовал найти квалифицированного врача. [[На словах выразил предосторожность, что от клизмы можно заболеть желтухой – болезнью Боткина, конечно это была всего лишь оговорка]].

Весь следующий день прошел в волнениях. Особенно нас взбудоражило его заявление “если умру – не впадайте в панику и похороните меня здесь же” [[точнее – “если умру не пугайтесь, не теряйтесь и похороните меня здесь – же”]]. Эта фраза вызвала наш бурный протест, мы заверяли его, что его здоровью ничего серьезного не грозит – а что боли в животе вызваны продолжительной голодовкой, а он все утверждал – “неужели вы не понимаете, у меня все перекрыто”.

[[Вскоре я обратил внимание, что жалобы были как–то необоснованны. Он жаловался на непроходимость, на геморрой, на простату – т.е. как будто называл почти все болезни которые знал. При этом говорил, что именно разбухшая простата перекрывает кишечник. Все время казалось, что он нас обманывает и скрывает настоящую причину – сознательное голодание.]]

Ночью, около часа после полуночи нас перевели в деревню Хибула. Руководил нашим размещением отец Мераба Чухуа и брат отца. Они предложили сперва разместить президента, меня и двоих охранников, а за тем через день или два найти дом поблизости от нас и для двух остальных охранников. [[Когда обсуждался вопрос о перемещении, я предложил остаться в доме Джонсона (малодушие и страх перед неясной но неотвратимо надвигающейся опасностью победил во мне, хотелось хотя бы на время подальше от беды – отдохнуть от тяжких нервных потрясений), но Звиад посмотрел на меня с таким укоризненным (даже удивленным) взглядом, что настаивать стало стыдно.]]

Переход происходил как всегда ночью, было пасмурно, моросил дождь. Президент без всякой трудности преодолел пешком спуск до кладбища Джиха, [[хотя было видно, что он не совсем твердо ступает. Поэтому я попросил Зазу поддержать его за локоть, но президент отказался. У кладбища мы немножко подождали пока приехал брат Чухуа на “Волге”]], оттуда мы поехали на машине, [[Президент сидел на переднем сидении, как–то сникший. Всю дорогу почти ничего не говорил]] хотя жаловался на повышение температуры.

[[Проехали сперва по дороге которую все эти дни видели из окна. Ехали с потушенными фарами – шофер привыкший к дороге ехал почти вслепую, лишь за деревней он зажег фары. Доехали довольно быстро, Хибула находилась в километрах 3–4 от Джихашкари.]]

В Хибула нас разместили в доме Гурцкая (?), кроме нас четверых в доме находились хозяин, его супруга и сын – т.е. всего было семь человек. [[В момент когда мы приехали здесь находилась и невестка с маленьким ребенком, но наутро они переехали, кажется к своим родителям.]]

Президент, я, двое охранников и сын хозяина спали на втором этаже, сам хозяин и его жена спали большей частью находились на первом этаже. Хозяйка поднималась на второй этаж для уборки, мы спускались вниз обедать.

[[Это был двухэтажный, довольно большой дом, стоял он в деревне, местность была равнинная – с правой стороны близко стоял дом соседей, слева поблизости домов не было, а на другой стороне улицы довольно близко стояло два дома. Таким образом со стороны улицы и дом и двор просматривались. Но с задней стороны были кукурузные поля и поблизости никаких строений не было. Первый этаж был каменный, а второй – деревянный.

На первом этаже, в кухне стояла жестяная печь, здесь же нас и кормили. С кухни на верх поднималась крутая лестница. Верхний этаж состоял из четырех комнат, между комнатами не было дверей – вместо них висели занавески. Отапливался верхний этаж лишь теплом от кухонной печи, но поскольку было относительно тепло холод не очень чувствовался.

Мне и президенту предоставили место в большой спальне, мы лежали на двуспальной кровати. Охранники спали в комнате рядом. Мы могли видеть друг друга когда лежали. Наша спальня выходила на большой крытый балкон второго этажа со стороны улицы. Двери выходящие на балкон были без окон, а окна были все время закрыты ставнями – из–за этого в большой спальне все время было темно – горела лишь керосиновая лампа. Она стояла на стуле у ног кровати.

С этими хозяевами пообщаться не было ни времени ни настроения – большей частью мы были заняты тяжелыми раздумьями. Несколько раз к хозяевам заходили соседи, мы в это время подымались на второй этаж, старались не шуметь и не разговаривать. Разумеется в дневное время мы во двор не выходили.]]

Первый день после переезда прошел относительно спокойно, хотя изредка президент жаловался опять на боль в животе и простату. После долгих просьб и уговоров выпил полстакана мацони.

Ночью привели врача (отец Чухуа), [[мы встретили врача на первом этаже]] врач расспросил нас обо всем, за тем [[поднялся на верх]] осмотрел больного и предложил сделать клизму. Однако, хотя клизму достали и приготовили президент от нее отказался. Врач посоветовал имея в виду резкое похудание президента, отсутствие аппетита, сухость рта [[к этому времени губы у него были все в трещинах]], боли в области живота слабое средство от диабета – “Манилин”. А для верности предложил найти квалифицированного диабетолога и сделать анализ крови. Следующей ночью Чухуа достал “Манилин” и [[на коленях]] вымолил президента выпить по две таблетки в сутки. Одну таблетку он как пример выпил сам. [[Из за того, что Чухуа искал врача и лекарства, у него не оставалось времени позаботится о том чтобы переместить поближе остальных двух охранников. Хотя с точки зрения охраны они находились в хорошей позиции – если бы к нам направили бы вооруженную группу – то первыми увидели бы они, так как дорога на Хибула проходила через Джихашкари.]]

После того, как президент выпил 2 или 3 таблетки “Манилина” у него началось обильное выделение слюни [[это было уже на следующие сутки]]. Он часто выплевывал слюню в большой металлический тазик, который поставили под его кровать [[этот тазик обычно очень громко громыхал на полу, когда он его выдвигал чтобы плюнуть и задвигал обратно]]. Появление слюни и отсутствие сухости во рту вселило в нас надежду, так как мы решили, что все дело в диабете и лекарство может решить эту проблему. Однако сам президент продолжал жаловаться на желудок и на то, что слюня вонючая.

Ежедневно, по несколько раз президент подымался из постели и шел мочиться в другую комнату – где для нас положили ведро (днем мы в туалет во дворе не выходили).

Положение стало тяжелым 30–го декабря. Около 12 часов дня я лежа рядом с президентом услышал неестественно хриплые вдохи и выдохи. Я быстро привстал и присмотрелся – увидел, что голова запрокинута назад, рот неестественно открыт и виден язык, глаза открыты но зрачки запрокинуты назад.

Я сразу вскочил с постели и позвал охранников. Я слышал что у диабетиков бывает такое очень опасное состояние – “кома”, которое может погубить человека. Мы не знали что предпринять. [[Мы даже не знали это от повышения уровня сахара или понижения.]]

Однако, вскоре состояние президента улучшилось [[он пришел в себя]] и попросил Робинзона достать из сумки Библию и положить его под свою подушку, после этого он успокоился.

Встревоженные таким обострением мы стали советоваться как поступить

– единственное, что можно было сделать в тех условиях в котором мы оказались – это всемерно ускорить привод врача диабетолога [[но для этого было необходимо минимум два–три дня]].

– в связи с критичностью ситуации я предложил сообщить супруге президента.

[[– охранники выдвинули даже такие варианты – собрать гвардейцев, силой отбить больницу в Цаленджиха и удерживать ее пока президенту не помогут врачи; или срочно транспортировать его в Абхазию или Аджарию. Первое было абсурдно, а для организации транспортировки необходимо было провести какую то организационную работу (достать транспорт, выяснить путь перемещения и т.д.), что также требовало немало времени да и согласия самого президента, для сообщения супруге также надо было спрашивать разрешения Звиада.]]

Президент придя в себя и заметив что мы шепотом о чем–то советуемся спросил “вы, что собираетесь убежать?” – мы его уверили, что советуемся как поступить в связи с его болезнью, и просили хотя что ни будь поесть. На это он лично мне сказал у укоризной: “что с тобой Бесо, неужели ты и в детский сад не ходил и не понимаешь что у меня все перекрыто”. Я умолял его взять себя в руки и бороться с болезнью, сказал что скоро найдем хорошего врача который его вылечит. На это он ответил – “сказки”.

[[Я тогда спросил его, – может надо сообщить нашим в Грозный? На что он – ответил “ты что, с ума сошел”.

Положение стало сверх критичным, я никак не мог придумать что можно сделать в этих условиях. Весь день ходил вдоль комнаты и беспрерывно читал про себя “Отче наш”. Мне уже стало ясно, что президент тяжело болен, более того он сам считает себя обреченным и кажется уже смирился с мыслю о смерти. Он даже не хочет сопротивляться болезни.

Хотелось куда–то убежать от этой трагедии, чтобы не видеть своими глазами мучений близкого мне человека. Душила злоба от беспомощности, от того, что в отряде не было врача хорошо знающего положение здоровья Звиада и не было соответствующих копеечных лекарств. Чувствовал, что охранники были в таком же состоянии – медленно и в страданьях погибал человек жизнь которого была доверена им, а мы ничем ему помочь не могли.

Внутренне чувствовал, что неотвратимо приближается трагедия. Конечно, лучше было бы погибнуть в бою, сражаясь с оружием в руках. Самое горькое было то, что президент погибал от рутинной болезни, от сахарного диабета – который в обычных условиях не мог представлять никакой опасности. Сейчас я в этом уверен. Никакого отравления, ядов и т.п. не было, это был вульгарный сахарный диабет – профессиональное заболевание политиков. Звиад всю жизнь сражавшийся с могучими имперскими силами погибал от простой и очень распространенной болезни – это было предательство судьбы.]]

Ночью нас опять посетил отец Чухуа, мы ему рассказали о нашем положении, потом вместе поднялись на второй этаж и вместе умоляли президента исправно пить лекарство и поесть – иначе мы решили тоже объявить голодовку. На это президент сказал “вы молодые, вам нужна сила и вы должны хорошо есть”, а сам обещал на следующий день выпить не меньше чем два стакана мацони. За тем Чухуа стал рассказывать о новостях политики, шутил и забавлял президента.

У нас сложилось впечатление что настроение президента заметно улучшилось и что психологический барьер обреченности он осилил а интенсивное лечение и питание вновь вернут ему силы.

ზურაბ გუჩუა: «ზოგიერთებს, არ სურთ დაიჯერონ ბატონი გუგუშვილის ნათქვამი, დევნილობის ბოლო პერიოდში პრეზიდენტის მძიმე ჯანმრთელობის მდგომარეობის შესახებ. მას, უპირისპირებენ ერთ–ერთი ჩვენი მასპინძლის მონათხრობს, რომლის თანახმად, ბატონი ზვიადი, ნორმალურად გამოიყურებოდა. ხალხო! არ არის ეს მართალი. სამწუხაროდ, პირველი დღეების შემდეგ, პრეზიდენტი ღრმა დეპრესიაში იყო და ფიზიკურადაც მის მდგომარეობას არა ნაირად არ შეიძლება ნორმალური რქმეოდა.»

ზაზა ბურჯანაძე: «სოფელ ჯაღრადან ფეხით გადავედით მდინარემდე, იქ დაგვხვდა ვახო ზარანდია მანქანით და სოფელ ჯიხაშკარში გადაგვიყვანა, ჯონსონ კვარაცხელიას ოჯახში. ეს მოხდა 18–19 დეკემბერს. ამ ოჯახში მისვლიდან მეორე დღეს პრეზიდენტი მუცლის ტკივილს უჩიოდა, საერთოდ არ ჭამდა, მხოლოდ წყალს იღებდა. ჩვენ ვთხოვდით, რამე საკვები მიეღო. ერთხელ, გოჩა კეკენაძემ შეუსწრო, როგორ უკანკალებდა ფეხები და ჰკითხა: ძალიან გაწუხებთ, ბატონო ზვიად?

ამაზე პრეზიდენტმა უპასუხა: ჰო, ბიჭო, მომწამლეს მე მგონი მაგ ნაძირლებმაო. მან რამდენჯერმე თქვა ამის შესახებ. უკვე ვარაუდს კი არ გამოსთქვამდა, დაბეჯითებით ამბობდა, ისეთნაირად შეიქმნა. ჩვენ ვამშვიდებდით, ვერ გაგვეგო ვის უნდა მოეწამლა, მაგრამ პრეზიდენტმა ამის პასუხად აგვიხსნა, რომ არსებობს მრავალი სახის საწამლავი, რომელიც თავის მოქმედებას ავლენს ერთი კვირის, 2, 3, 6 თვის ანუ ხანგრძლივი პერიოდის შემდეგ.

25 დეკემბერს ჩვენთან მოვიდა (ჯონსონ კვარაცხელიას სახლში) გუჯუჯი ებრალიძე. პრეზიდენტს მოახსენა, რომ მისი ნახვა უნდოდა გია მამფორიას. „გროზნოდან არის ჩამოსული ვიღაც და პრეზიდენტს რაღაცა უნდა გადასცენო“. ბატონმა ზვიადმა გუჯუჯის დააბარა, რომ სასწრაფოდ მასთან მიეყვანა გია მამფორია. გუჯუჯი წავიდა და მოვიდა მეორე საღამოს გია მამფორიას გარეშე. ებრალიძემ მიზეზად დაასახელა ის, რომ დანიშნულ ადგილზე გია ვერ უნახავს. გუჯუჯიმ მოიტანა ამბავი ვახო ზარანდიას დაჭერის შესახებ. გუჯუჯის პრეზიდენტმა კვლავ დაავალა მამფორიას მოყვანა. გუჯუჯი წავიდა დავალების შესასრულებლად. მეორე ღამეს, ჩვენთან მოვიდნენ გულიკო და ანზორ ჩუხუები, რომლებმაც სამწუხარო ამბავი მოიტანეს, ჩვენგან წასვლის შემდეგ, გუჯუჯი დაუჭერიათ. ამაზე პრეზიდენტი ძალიან შეწუხდა და დადარდიანდა.

რახან გუჯუჯი ჯონსონ კვარაცხელიას სახლიდან წასვლის შემდეგ დაიჭირეს, ესე იგი ადგილსამყოფელიც უკვე გაყიდული იყო. როგორც ძმებმა ჩუხუებმა გვითხრეს, პრეზიდენტი სასწრაფოდ უნდა გადაეყვანათ სხვა ადგილას. ამ დროს პრეზიდენტის ჯანმრთელობის მდგომარეობა მკვეთრად გაუარესდა, ძალიან დასუსტდა, დადარდიანდა, ფიქრობდა. ბუნებრივია, მდგომარეობა იმდენად მძიმე იყო, რომ ყველა საშინლად ვიყავით, მაგრამ ამ უბედურებას თან ერთვოდა პრეზიდენტის ავადმყოფობა, რაც დრო გადიოდა, დღითიდღე ბატონი ზვიადი მძიმდებოდა, წონაში იკლებდა და მდუმარე ხდებოდა. ეს იყო საშინელი დღეები. საჭირო იყო ექიმი, მაგრამ ეს მაშინ შეუძლებელი იყო, ვის ენდობოდი ან ვის მოიყვანდი, როცა საგულდაგულოდ ვასაიდუმლებდით ადგილსამყოფელს, ლამფას არ ვანთებდით და ხშირად ბუხარსაც, საკვამურიდან ბოლი რომ არ ამოსულიყო. ანზორ ჩუხუამ შესთავაზა პრეზიდენტს სხვა ადგილზე, მისი თქმით, საიმედო ადგილზე გადაყვანა. ოღონდ, ხაზგასმით აღნიშნა, მხოლოდ 4 კაცის მიღება შეუძლია ამ ოჯახსო. ჩუხუები მანქანით იყვნენ და იმავე ღამეს, 27 დეკემბერს, წაიყვანეს პრეზიდენტი. მოხდა ისე, რომ მანქანაში წინ დასხდნენ ჩუხუები, უკან პრეზიდენტი, ბატონი გუგუშვილი, დაცვის უფროსი – მარგველანი, ბაჩუკი გვანცელაძე. მანქანაში ადგილი არ იყო, მე და გოჩა საბარგულში ვჯდებოდით, მაგრამ ერთ–ერთმა ჩუხუამ კვლავ გაიმეორა, 4 კაცზე ვართ შეთანხმებულიო. პრეზიდენტმა მითხრა: ნუ ნერვიულობთ, როგორც მივალთ, შევხედავ სიტუაციას და მე თვითონ გამოგიგზავნით კაცს და მოგიყვანთო.

ვწუხდით პრეზიდენტის ჯანმრთელობაზე, წასვლის დროს ჩუხუამ თქვა, იქ ექიმსაც მივუყვანთო და უფრო მეტად ამის გამო გვინდოდა პრეზიდენტთან ვყოფილიყავით.»

გოჩა კეკენაძე: «ანზორ მებონიამ იქ ყოფნის მეათე დღეს უთხრა, ვიღაცეებმა შეიტყვეს აქ რომ ხართ და აუცილებლად ადგილი უნდა გამოიცვალოთო. მერე ისევ შეგიძლიათ აქ მოსვლაო. ანზორ მებონიამ გვითხრა, ვახო ზარანდია მდინარის მეორე მხარეს დაგხვდებათ და წაგიყვანთ საიმედო ადგილზეო. ზურაბ გუჩუა მებონიასთან დარჩა. მებონიამ გაგვაცილა, იქ მართლაც დაგვხვდა ვახო ზარანდია ვილისით და წაგვიყვანა ჯიხაშკარში, ჯონსონ კვარაცხელიას სახლში.

ეს იყო დაახლოებით 15 დეკემბერს. კვარაცხელიასთან დავყავით 10 დღემდე. აქ მოსვლისთანავე პრეზიდენტს მუცლის ძლიერი ტკივილი და შემცივნებები დაეწყო. ფანჯრიდან დავინახე, პრეზიდენტი ოთახში მარტო იჯდა და აკანკალებდა. ეგრევე შევაღე კარები და ვკითხე: ცუდად ხართ, ბატონო ზვიად?

– არა, არაფერია, – მიპასუხა.

მე არ მოვეშვი და ვუთხარი: იქნებ ექიმი გჭირდებათ, ან წამალი, ბატონო ზვიად მეთქი. – არა, თუ ღმერთი გწამს, არაფერია, გამივლის, გენაცვალე, – მიპასუხა დაბალი ხმით.

თავიდან ცდილობდა ჩვენთვის არ ეგრძნობინებინა ავადმყოფობა, მაგრამ როცა მისი ჯანმრთელობა თანდათან გაუარესდა, ყველანი საგონებელში ჩავვარდით, რა გვექნა, რით გვეშველა, არ ვიცოდით. მერე კიდევ ვკითხე: რა ხდება, ცუდად ხომ არ ხართ – მეთქი. მერე თქვა, — მე მგონი, მომწამლეს და ისაუბრა რომ მოწამვლის სხვადასხვა მეთოდი არსებობს.

ჯონსონ კვარაცხელიასთან ყოფნის დროს მოვიდა გუჯუჯი ებრალიძე. მან მოიტანა ამბავი, გია მამფორიას პრეზიდენტთან შეხვედრა უნდაო. მაგრამ, მისი წასვლის შემდეგ, არავინ გამოჩენილა. გუჯუჯიზე კი მოიტანეს ამბავი, დაიჭირესო. მოვიდნენ გულო და ანზორ ჩუხუები და პრეზიდენტს უთხრეს, სხვაგან უნდა გადაგიყვანოთო. ამ დროს უკვე სერიოზული პრობლემები ჰქონდა ჯანმრთელობის მხრივ. ჩუხუები წავიდნენ და მეორე დღეს (27 დეკემბერს) მოიყვანეს ႢႠႦ–24 მარკის მანქანა. მაშინვე თქვეს, ოჯახი 4 კაცზე მეტს ვერ მიიღებსო. მანქანაში როცა ჩასხდნენ პრეზიდენტი, ბატონი ბესო, ჩუხუები, დაცვის უფროსი და ბაჩუკი გვანცელაძე, მანქანის სალონში ადგილი არ იყო. საბარგულში შეგვეძლო მე და ბურჯანაძეს მოთავსება, მაგრამ ჩუხუები კატეგორიულად ითხოვდნენ მხოლოდ 4 კაცის წასვლას.

დავრჩით ჯონსონ კვარაცხელიასთან მე და ზაზა. უმეტესად, იქვე, ტყეს ვაფარებდით თავს. ისეთი ადგილიდან ვადევნებდით თვალს, საიდანაც ჯონსონის სახლში მიმსვლელს დავინახავდით. »

Гибель [1]

В хорошем настроении, после дневного стресса, мы около 22.30 легли. Охранники около 40–45 минут оживленно переговаривались, за тем около 23.30 мы все заснули.

Около 00.30 31 декабря меня разбудил громкий хлопок. Об этом хлопке необходимо сказать особо – он был гораздо тише и глуше обычного выстрела пистолета [[я сперва подумал что это громыханье плевательного тазика. Я думаю Звиад сильно прижал дуло пистолета к виску, что уменьшило звук выстрела]]. Звук шел с права от меня. Я повернулся на право и увидел что президент полулежит–полусидит на кровати и из его рта течет темная жидкость.

Я вдруг представил что у него рвота. Я крикнул охранникам “его рвет” и вскочил с постели. Они тоже сразу вскочили. Я обошел постели и приблизился к президенту чтобы чем ни будь ему помочь и в это время увидел, что кровь течет у него из правого виска, а в правой руке – которая лежала на кровати между ног – пистолет.

[[В комнате стоял отвратительный запах керосина, пороха и крови. Было слышно как булькает и льется на пол кровь. Керосиновая лампа бросала длинные, жуткие тени. У охранников были сумасшедшие, безрассудные лица. Это был кошмар. Удивляюсь как я не сошел с ума. Спустя несколько дней Бачуки сказал мне, что оказывается и у меня лицо было “как в фильмах ужасов” – деформированное, глаза выкатившиеся, рот перекосившийся.

У Звиада же лицо было абсолютно спокойно, глаза смотрели вдаль, если бы не кровь с виска и рта – можно было подумать что он о чем–то задумался.]]

Мы были ошеломлены, у Бачуки началась истерика, мы не знали что делать. Минут через пять мы вызвали хозяина. Хозяин и Робинзон поправили тело президента, закрыли ему глаза.

Пистолет завернули в тряпку и положили в целлофановый пакет (я видел это лично), спустя несколько дней пистолет Робинзон и охранники спрятали в надежное место [[уже когда мы находились опять в доме Джонсона]] (вместе с гильзой, пулю найти не удалось).

[[Сразу же мы послали хозяина к Чухуа, они пришли примерно через час–полтора, за тем послали к Мебониа – тот тоже скоро пришел, позвали и Гоча и Зазу. Все собрались. Горе и эмоции не позвали сразу же решить что делать дальше. Чухуа взялся организовать перенос покойника в другое место, где мы могли приготовить его для захоронения.

Следующим утром я сказал охранникам чтобы они собрали все вещи президента и все документы. Я хотел составить список и упорядочить все для хранения – я также в душе надеялся найти хотя бы какую то записку которую Звиад мог оставить перед смертью. Но тщетно – никакой записки найти не удалось.

Во внутреннем кармане пиджака оказался конверт в котором лежало около 12000 долларов и около 300 тысяч рублей. Деньги пересчитали вместе и сдали на хранение Робинзону. На дне большой черной сумки нашли маленький, мелкокалиберный заряженный револьвер южноамериканского производства – его Звиад никогда не доставал и до этого я его не видел. Здесь же была папка с документами, фотографиями. Еще была Библия на английском языке.

Среди документов была большая общая тетрадь с черным переплетом которую Звиад раньше несколько раз вынимал и читал (мне даже запомнилось, что он делал какие–то заметки). Я внимательно просмотрел тетрадь, надеясь найти предсмертную запись в нем. Но оказалось что это старая тетрадь, в ней большую часть занимали материалы к суду президента, были какие–то выписки из литературы, но главное здесь были его стихи. Одно стихотворение – “Воскресенье” особо запомнилось. Здесь описывались похороны – так все и получилось.

Похороны

Оставаться в этом доме не было возможности, хозяева были в панике, и к новому году они ожидали гостей – родственников из другого района. Надо было решить куда перевезти тело покойника. Надеяться можно было только на помощь Чухуа и Мебониа. Они обещали устроить все к трем часам ночи – уже после нового года, когда все стихнет и на улице не будет движения людей. Мы еле дождались. В три часа ночи, пришли и Чухуа и Мебониа, привели маленький трактор с кузовом спереди. Стали решать куда можно отнести покойника – кто мог принять нас таким скорбным грузом? Я вспомнил, что рядом с домом Джонсона был пустующий недостроенный дом – мы решили отвезти покойника туда, а за тем решить что делать дальше. Так и сделали – тело положили на носилки (которые принес Чухуа) и перенесли на трактор, уселись все на кузов и поехали.

Была поздняя новогодняя ночь, уже было тихо. Моросил мелкий дождь, было очень сыро, туманно и прохладно.

Когда подъехали к кладбищу Джиха, один из охранников поднялся к Джонсону – просить помощи. Джонсон сперва ужаснулся, а за тем без колебания предложил нам принести покойника в свой дом. Мы так и поступили.

Найдя пристанище, мы стали советоваться как поступить. Мы все вспомнили что Звиад просил нас похоронить его здесь, в Мегрелии. Мы могли его похоронить во дворе старинной полуразрушенной церкви, которая находилась недалеко в лесу и куда редко кто ходил – он мог найти там тихую обитель, такую – какую наверное он себе хотел сам. Была даже идея, объявить открыто о похоронах, отвезти покойника в церковь Цаленджиха и силами местного батальона охранять его до похорон – об этом проконсультировались с местными гвардейцами. Но в конце концов решили спросить как поступить у его семьи – у вдовы (как сейчас считаю совершенно напрасно – надо было Звиада похоронить в лесу, у церкви).

На следующий день, 1 января прояснилось, светило теплое солнце, Робинзон и Джонсон принялись мастерить гроб из досок, Бачуки и Гоча стали рыть могилу. Для этого мы выбрали приличное место в лавровой плантации – отсюда был прелестный вид на окрестности и замок. А Заза начал ухаживать за покойником – мыть, брить, одевать. Послали одного человека за врачом и формалином. Вскоре пришел фельдшер – он ужаснулся когда узнал кого надо ему готовить, помимо этого оказалось что у него не было в этом опыта – но он постарался сделать все как он себе представлял.

Не обошлось и без небольшого скандала. Заза, после того как совсем приготовил покойника наотрез отказался его хоронить здесь, требовал чтобы похоронили президента со всеми почестями – и действительно, было дико хоронить Звиада вот так. Но другого выхода не было и мне удалось успокоить Зазу.

Поздно ночью мы начали похороны. Нас было семеро – я, Робинзон, Бачуки, Заза, Гоча, Джонсон и Анзор. Хоронили под свет керосиновой лампы. Положили гроб в яму, накрыли толем – потом сперва руками а за тем лопатами заполнили могилу. Похоронили, зажгли свечку, я прочел и все за мной повторяли – Отче наш. Потом устроили поминки. Я все время думал, как бы оценил наш поступок сам Звиад – и доказывал себе что он был бы доволен.

ზაზა ბურჯანაძე: «31 დეკემბერს, დილის 3 საათზე, მოვიდა კაცი – გულო ჩუხუა და გვითხრა, წამოდით, რობიზონი გიბარებთო.. მე და გოჩა გავყევით.

გზაში გულომ გოჩას ჰკითხა, პრეზიდენტს იარაღი თუ ჰქონდაო. ამაზე გულმა რეჩხი მიყო, მაგრამ რას წარმოვიდგენდი რისთვის ინტერესდებოდა. ნერვებმა ამიტანა, ისედაც ის სამი დღე მაგრად ვინერვიულეთ მე და გოჩამ და ამაკანკალა. შუა გზაში რობიზონი შემოგვხვდა და ატირებულმა გვითხრა, დავიღუპეთ, ბატონმა ზვიადმა თავი მოიკლაო. ძნელი წარმოსადგენი არაა, რა დღეში ჩავვარდებოდით. ხმამაღლა ვბღაოდით ყველა, ამის გახსენებაც არ მინდა. გავიარეთ 1–2 კილომეტრი და მივედით სოფელ ხიბულაში, ვინმე კარლო ღურწკაიას ოჯახში, სადაც პრეზიდენტი გარდაიცვალა.

საშინელება დაგვხვდა. გაუბედურებული და თავზარდაცემულები ვიყავით ყველა. რა გვექნა? გაგვემჟღავნებინა პრეზიდენტის გარდაცვალების ამბავი თუ ისევ მალულად გვემოქმედა?

როცა დავდიოდით ოჯახიდან ოჯახში და დიდი საშიშროება იყო იმისა, რომ თავს დაგვესხმოდნენ, მაშინ პრეზიდენტმა თქვა, არც ცოცხალი და არც მკვდარი ამათ ხელში არ ჩამაგდოთო. მაშინ ამ სიტყვებისთვის მნიშვნელობა არ მიმინიჭებია. ჩვენ ხომ ერთი ტყვია ყველას გამზადებული გვქონდა, რომ თავდასხმის შემთხვევაში, ცოცხალი არ დავნებებოდით ხუნტას.

ღურწკაიების ოჯახში ვიმყოფებოდით 1 იანვრის დაახლოებით ღამის 3–4 საათამდე, შემდეგ მოვიდა ტრაქტორი და პრეზიდენტის ნეშტი გადავასვენეთ სოფელ ჯიხაშკარში, კვარაცხელიების ოჯახში. კარლო ღურწკაიას ცოლი გვთხოვდა, სასწრაფოდ წავსულიყავით მისი ოჯახიდან, კატეგორიულად მოითხოვდა ჩვენგან პრეზიდენტის გადასვენებას.

შუაღამისას მალულად დავასვენეთ პრეზიდენტის ცხედარი ტრაქტორზე და მივედით ჯონსონ კვარაცხელიას სახლის სიახლოვეს (ეს ის ჯონსონია, საიდანაც ჩუხუებმა 27 დეკემბერს წაიყვანეს პრეზიდენტი). მე და რობიზონ მარგველანი შევედით ჯონსონთან, ვუთხარით რა უბედურებაც დაგვატყდა თავს და ვთხოვეთ, თავის სახლში დასვენების უფლება მოეცა. ის არც დაფიქრებულა, ისე დაგვთანხმდა. გამოიტანა თავისი გარდაცვლილი ძმის საკაცე(ამ საკაცით მოუსვენეს ჯონსონს ძმა, რომელიც ორი კვირის წინ სენაკში მოკლეს), ჩვენთან ერთად მოვიდა ტრაქტორთან და საკაცეზე დასვენებული პრეზიდენტის ცხედარი შევიტანეთ კვარაცხელიას სახლში.

აქ მე გავპარსე პრეზიდენტს წვერი, სისხლები ჩამოვბანე, მე და ბაჩუკიმ გავბანეთ, ჩავაცვით შარვალ–კოსტუმი. გავაპატიოსნეთ და დავასვენეთ ისევ საკაცეზე.

პრეზიდენტს გარდაცვალების დროს ეცვა ჩემი სვიტრი, რომელიც ჯიხაშკარში ყოფნის დროს ჩავაცვი. ძალიან როცა შეამცივნა, მე მივუტანე და ვუთხარი, სუფთაა, თან თბილია და იქნებ ჩაიცვათ მეთქი. მაშინვე დამთანხმდა და სწორედ ეს სვიტრი იყო სისხლში ამოსვრილი.

გოჩა კეკენაძე და ბაჩუკი გვანცელაძე საფლავის გათხრას შეუდგნენ (სახლიდან 50 მეტრში, ჯონსონის ყანაში), ამ დროს რობიზონ მარგველანი სახლის უკან ფიცრულში მიცვალებულისთვის სასახლეს ამზადებდა. მან მოძებნა ფიცრები და შეკრა ჩასასვენებელი. პრეზიდენტი ჩავასვენეთ, ლოცვები წავიკითხეთ, სანთლები დავუნთეთ და ღამის 2 საათზე, 2 იანვარი რომ თენდებოდა, მალულად დავკრძალეთ. ძალიან გვეშინოდა, ცხედარი არ წაერთმიათ. მე თავდაპირველად წინააღმდეგი ვიყავი პრეზიდენტის იქ, ასე მალულად დაკრძალვისა, მინდოდა წალენჯიხის წმინდა გიორგის ეკლესიაში გადაგვესვენებინა და იქ მიგვებარებინა მიწისთვის, მაგრამ იმდენად დიდი იყო საშიშროება თავდასხმისა და მიცვალებულის წართმევისა, რომ ყველა ამის წინააღმდეგი წავიდა და მეც დავთანხმდი. პრეზიდენტის სიტყვები მახსენდებოდა, არც ცოცხალი და არც მკვდარი ამათ ხელში არ ჩამაგდოთო, რომ გვითხრა.

ამის შემდეგ, ყველამ ერთად გადავწყვიტეთ, ვინ წასულიყო გროზნოში, რათა ოჯახისთვის შეგვეტყობინებინა უბედურების ამბავი. გადაწყდა, რომ გროზნოში მე და ბაჩუკი წავიდოდით, დანარჩენები კი ტყიდან უყარაულებდნენ პრეზიდენტის საფლავს.

ჯიხაშკარიდან 2 იანვრის დაახლოებით ღამის 3 საათზე (ორი იანვარი რომ თენდებოდა) ფეხით წამოვედით და ჩამოვედით სამტრედიაში. ტალახში ამოსვრილები სამტრედიიდან ბათუმის ავტობუსით ჩავედით ბათუმში. ჩავედით თუ არა ბათუმში, იქ შეგვხვდნენ შემთხვევით, ქუჩაში, გია თავზარაშვილი და გივი კვირიკაძე. ვუამბეთ მომხდარი ტრაგედიის შესახებ. გაოგნებულები გვიყურებდნენ, მგონი, არც დაიჯერეს, მათ გვითხრეს, რომ დეპუტატების გარკვეული ნაწილი ბათუმში იყვნენ. მე ისინი არ მინახავს, რადგანაც არც ამის დრო არ იყო და არც სურვილი გამჩენია, მართალი რომ გითხრათ. ადამიანები, ისეთ მდგომარეობაში ვიყავი, მაღიზიანებდნენ კიდეც. სასწრაფოდ ვნახეთ აბაშიძის დაცვის უფროსი დათო ხალვაში (ქელფეთა), რომელმაც დიდი დახმარება გაგვიწია და თვითმფრინავით გაგვამგზავრა ბათუმიდან მინვოდში.»

У могилы

На следующий день снарядили Бачуки и Зазу в путь, В Грозный – отвезти их до Батуми взялся Анзор. Я всем раздал из денег которые нашлись в пиджаке президента по тысяче долларов и по пятьдесят тысяч рублей – чтобы обеспечить возможность автономного проезда до Грозного (ни у кого не было никаких денег, только у меня было около четырехсот долларов). А мы остались у могилы, в доме Джонсона Кварацхелия. С помощью Анзора заказали приличный гроб – для случая если президента пришлось бы перезахоронить и одежду.

Здесь мы оставались около недели. Уже, к сожалению, не неся ответственности за президента я осмеливался днем выходить из дома. Подымался на лесистый холм за домом, спускался в небольшое живописное ущелье и пил вкусную воду из речушки, бродил по безлюдным плантациям чая. Было абсолютно тихо, безмятежно и тепло как весной. Часами, усевшись на бревно, смотрел с вершины горки на замок Джиха, на ущелье и долину Хобисцкали, на деревню Джихашкари и все думал о происшедшем. То проклинал себя, что оказался в таком ответственном положении (думал – надо было уйти, придумать что заболела нога или что ни будь), то успокаивал себя – что это был единственный правильный поступок.

Разве мог я оставить Звиада одного, даже если этим я ставил себя в такое невероятно сложное положение? Мог ли я убежать?

Вообще, как могло случиться что я, человек которому судьбой как будто бы была приготовлена спокойная и зажиточная академическая карьера, неожиданно, буквально за несколько месяцев оказался в таких совершенно фантастических для меня ситуациях для которых я не был заранее никак психологически подготовлен – на войне, в гуще самых невероятных сплетений высших интересов Грузии и империи, в центре самых грязных интриг и самой светлой, самоотверженной борьбы, на той грани которая существует между реальностью и мифом, мгновеньем и вечностью нации?

После долгих раздумий я решил, что судьба есть судьба и от нее некуда бежать – надо лишь действовать по совести. Это меня чуточку успокоило.

За тем мы перешли в Накифу, нас здесь опекал дядя Шакро Молашхиа и его сын, Гия – наш гвардеец недавно раненный в Абхазии. В доме Молашхиа мы оставались два или три дня. В это время по телевизору уже объявили сообщение вдовы о самоубийстве президента, сказали и о том что идут переговоры о перезахоронении в Грозный.

В это же время пришла весть, что ищейки активно ищут могилу Звиада. В нескольких семьях подозреваемых в том, что они укрывали нас произвели обыски, перерыли дворы и сады. Вскрыли и несколько свежих могил в близлежащих деревнях. Подозрительный автомобиль рыскал и поблизости от дома Джонсона. Нагрянули и в дом Анзора.

Нас перевели в дом поблизости. Из–за такого оборота Робинзон и Гоча решили вернуться к дому Джонсона, чтобы из леса следить за могилой. Также для того, чтобы ускорить – если будет надобность, перезахоронение в более надежное место. Поскольку жить собирались в лесу, меня оставили на попечение Молашхия.

Я несколько дней опять жил у Шакро. Супруга Шакро была медсестрой, работала в больнице в Цаледжиха. Это была очень теплая, приветливая семья – типичная для Мегрелии. По вечерам к нам наведывался их сосед Ринос – бывший редактором нашей районной газеты. За чаем мы неторопливо обсуждали создавшееся положение, обстановку безысходности. Гия был настроен оптимистически, Звиад открыл народу глаза – говорил он – а зрячий народ пойдет дальше сам и найдет дорогу. Мне очень нравился этот парень.

За тем меня перевели в дом поблизости. Этот дом стоял в красивом ущелье сразу же за домом Молашхиа, он принадлежал одному деловому человеку который постоянно жил в Абхазии, отсюда была видна церковь Цаленджиха. В доме жил беженец из Сухуми и русская старушка (веселенькая, очень любящая выпить) – она ухаживала за домом, долго разговаривала с животными. В это время я уже представлялся как беженец Датико, и меня никто не узнавал – так что я имел возможность погулять вблизи дома. Все время как мы из гор сошли в селения, мы практически находились постоянно в домах – очень редко выходили наружу (только во время переходов). Это очень угнетало, и поэтому прогулки стали огромным наслаждением. Пищу мне доставляли то Шакро, то Гия, то его школьница дочь (Мака?). Чувствовалось, что очень стараются, почти все – деликатесы, особенно учитывая экономическое положение населения. Приносили даже кофе.

К этому времени у меня кончились сигареты, а в семье сахар. Я дал 5000 рублей беженцу (у которого конечно денег не было совершенно) и попросил принести из Цаленджиха сигареты, сахар и бутылку водки (для хозяйки). Через два–три часа он вернулся с пустыми руками – такие большие деньги никто не смог разменять. За то принес горсть хорошего домашнего табака – который ему кто–то подарил, приготовил самокрутки и мы с удовольствием закурили.

Через несколько дней приехал и хозяин дома – энергичный и общительный человек, крупный мужчина средних лет. По вечерам мы сидели у камина и беседовали, беженцы вспоминали события в Абхазии. Заходил в гости и молодой сосед – беженец. К концу, по–видимому по отношению ко мне членов семьи Молашхиа, хозяин стал подозревать что я какая–то шишка, стал обращаться ко мне на вы, а на прощание даже сказал “я сразу вас узнал батоно Давид”. Милейший человек.

Пожив здесь с неделю, Гия на тракторе перевел меня в семью наших гвардейцев в другой конец селения, ближе к Джихашкари. В семье было три брата, все гвардейцы, сильно вооружены. Дома всех трех братьев стояли рядышком. В доме где я жил было несколько детей. Гия приходил каждое утро и мы выходили на гребень горы, близко от дома – за плантациями чая, откуда открывался прекрасный вид на долину, была видна река Хобискали и замок Джиха. Здесь я и Гия проводили весь день, было тепло и уютно. Однажды мы увидели внизу по дороге колонну автобусов которая шла вслед за БТР–ом и БМП – это были каратели. Колонна проехала в сторону Джихашкари. Это меня взволновало – может искали наших.

Здесь же Гия позаботился, чтобы мне сделали фотографию для документа беженца – он достал фотоаппарат, пленку, сфотографировал и через два дня принес фотографии – по фото меня бы не узнали даже мои дети.

Через три или четыре дня Гия пришел взволнованный и предложил перевести в другое место – сказал, что тракторист кажется проболтался об этом месте, трепался что оказал услугу большому начальнику.

Ночью я, Шакро и Гия пошли в путь – шли довольно долго, на северо–восток – перешли в район Чхороцку, селение находилось вблизи ущелья Лугела, поблизости того места где река Хобисцкали вытекает из ущелья.

Гие было тяжело идти в такой долгий путь – у него еще на зажила рана у самой ахиллесовой пяты. Гия был ранен когда взорвалась на мине машина с “Градом” на которой он сидел. Из под обстрела его вынесла какая–то женщина – поскольку он долго лежал без памяти а товарищи были заняты боем – помогала ему двигаться пока не достигли Энгури.

Супруга хозяина была тетей Гии. В доме с хозяином жила и семья его сына. Это была большая семья и общительные люди – каждый вечер, на ужин к ним в гости приходили соседи, за графинчиком водки обсуждали общие проблемы, а для того чтоб и я участвовал в беседе говорили по грузинский. Здесь мне “сделали” документ беженца.

Через два или три дня вдруг приехал на тракторе Шакро, а с ним депутат Джемал Гамахариа и радист зугдидской комендатуры. Они по привычке стали называть меня по имени, что конечно весьма удивило хозяев и гостей (дело было вечером, за ужином). Разумеется показалась и та почтительность с которой приехавшие говорили со мной. Оказывается у Джемала погиб в Абхазии брат, но борьбу наши намеревались продолжить. Джемал с помощью друзей даже смог съездить в Тбилиси, он интересовался какие есть планы и намерения, сказал что среди полицейских и военных есть немало наших сторонников которые в нужный момент могут действовать. Я ему сказал, что сейчас я занят проблемой перезахоронения, а после будем думать об остальном.]]

ამის შემდეგ შაქრომ კიდევ ერთ ოჯახში გადამიყვანა – ძალზე შეძლებული ოჯახი ჩანდა. დიდი და კეთილმოწყობილი სახლი ჰქონდა, ძვირფასი ავეჯი, ჭურჭელი. დიასახლისი იმ დროს სახლში არ იყო. შესანიშნავი სადილი დამახვედრა. რომ შეღამდა მამასახლისმა დაძინება შემომთავაზა. მე ვუთხარი – ჯერ არ მეძინება, ცოტა ხანს რამეს წავიკითხავ მეთქი. ძალზე შეწუხებულმა მოიბოდიშა – არ მაქვსო საწვავი ლამფისთვისო. ძალზე გამიკვირდა (თუმცა თითქმის შეჩვეული ვიყავი ეგეთებს) – ასეთი მდიდრული სახლის პარტონს ფული არ ჰქონდა ნავთის საყიდლად. მეორე დღეს ძალიძალაზე მივეცი ფული და ძლივს ორიოდ ლიტრი სალიარკა იშოვა (ნავთი არ იყო არსად).

მეორე თუ მესამე დღეს რობინზონი და გოჩა მოვიდნენ და გადავედით შორიახლო სოფელში, გულივერთან. აქ კვირაზე მეტხანს ერთად ვიყავით. ძალიან გულიანი ხალხი იყვნენ მასპინძლები – მხიარული და ხუმარა. აქედან წავიდნენ რობინზონი და გოჩა გროზნიში (გულივერმა წაიყვანა). კიდევ რამდენიმე დღის მერე კი გულივერმა და მისმა მეუღლემ ძალზე გვიან ღამით, შემოვლითი გზებით ჩამიყვანეს ბათუმში თავისი „ზაპოროჟეცით“.

ბათუმში ჩამსვეს თვითმფრინავში (ისე, რომ არავითარი შემოწმება არ გამივლია – თუმცა ლტოლვილის კარგი საბუთი მქონდა – ეროვნული ხელისუფლების ერთ–ერთი გავლენიანი პირი დაგვეხმარა) და რამდენიმე გამყოლთან ერთად ჯერ მინვოდში, ხოლო აქედან ავტობუსით გროზნიში ჩამიყვანეს.

ყველაზე არასასიამოვნო მომენტი მინვოდში შემემთხვა. ჩემმა გამყოლებმა პოლიციის ბარიერი დაუბრკოლებლივ გაიარეს, მე კი პოლიციელმა გამაჩერა. ლტოლვილი ხარო? – მკითხა. კი მეთქი. საიდანო? აფხაზეთიდან მეთქი. აბა მკლავები დაიკაპიწეო მიბრძანა. დავიკაპიწე მკლავები – ყურადღებით დამითვალიერა ვენები… ნარკოტიკს არ იყენებ? რა დროს ჩემი ნარკოტიკებია მეთქი. ზუსტად შენი ასაკის რამდენიმე ნარკომანი დავაკავეთ ბოლო ხანებშიო… როგორც იქნა გამიშვა…

გროზნიში, სახლში რომ მივედი – ლია და ბავშვები გაოცებული მიყურებდნენ – ავად ხომ არ ხარ… რას დამსგავსებიხარო… მართლაც, ჩემი თავისვე აჩრდილს ვგავდი – დამახინჯებული, „დახადიაგა“ ნარკომანი რომ იქნება ისეთს… თვეების განმავლობაში ანტიდეპრესანტები მჭირდებოდა.

გოჩა კეკენაძე: «ღურწკაიების ოჯახში მოვიდა ანზორ ჩუხუა (ეს ის ანზორ ჩუხუაა, ვინც ჯიხაშკარიდან, ჯონსონ კვარაცხელიას ოჯახიდან 27 დეკემბერს წაიყვანა პრეზიდენტი სხვა პირებთან ერთად). მან მოიყვანა ტრაქტორი (წინ ლაფეტით). ცხედარი დავასვენეთ და ნელი სვლით წავედით ჯიხაშკარისკენ. იმედი გვქონდა, რომ იქ ჯონსონ კვარაცხელია დაგვეხმარებოდა. ბურჯანაძე და მარგველანი შევიდნენ მასთან სახლში, ჩვენ გარეთ ველოდებოდით, ტრაქტორი სახლთან შორიახლოს გავაჩერეთ. პრეზიდენტის თავი მუხლებზე მესვენა, არ მემეტებოდა რკინაზე წოლილიყო. როცა ბურჯანაძე და მარგველანი გამოვიდნენ, მათ გამოჰყვა ჯონსონიც და ამის მერე პრეზიდენტის ცხედარი გადავასვენეთ კვარაცხელიას სახლში. მახსოვს, საკაცე მოიტანა ჯონსონმა. ოთახში შევასვენეთ, პრეზიდენტის ცხედარი გავაპატიოსნეთ. ზაზა ბურჯანაძემ და ბაჩუკი გვანცელაძემ დაბანეს, წვერი გაპარსეს, შარვალ–კოსტუმი ჩააცვეს. ამასობაში მე და რობიზონ მარგველანი სახლიდან 40–50 მეტრში, ყანაში, საფლავის გათხრას შევუდექით. თავიდან ზაზა ამბობდა, ასე მალულად როგორ დავასაფლავოთ პრეზიდენტი, ეკლესიაში დავკრძალოთო, მაგრამ ყველას გვეშინოდა ამის. არ გვინდოდა ვინმეს შეეტყო მისი ცხედრის ადგილსამყოფელის შესახებ.

მახსოვს, როცა უიმედოდ, სამეგრელოს ტყეებში ადგილიდან ადგილზე გადავდიოდით, პრეზიდენტმა რამდენიმეჯერ მითხრა, არც მკვდარი და არც ცოცხალი ამათ ხელში არ ჩამაგდოთო. ერთხელ ისიც თქვა, საქართველოში დამმარხეთო. მაშინ ამ სიტყვებისთვის განსაკუთრებული მნიშვნელობა არ მიმინიჭებია. საშიშროება ძალზედ დიდი იყო და ჩვენ ყველა სიკვდილისთვის მზად ვიყავით. რობიზონი ფიცრებს აგროვებდა სახლის სიახლოვეს და კუბოს კრავდა. ჩავასვენეთ კუბოში, სანთლები დავუნთეთ, ლოცვები წავუკითხეთ და მალულად, ღამით, ჩავასვენეთ საფლავში. კუბოს ზემოდან ტოლი გადავაფარეთ, მერე მიწა მივაყარეთ და საფლავზე ზემოდან სიმინდის ფუჩეჩი დავაწყეთ. ეს იყო ღამის 1 თუ 2 საათი, 2 იანვარი თენდებოდა. მოვითათბირეთ, რომ ბურჯანაძე და გვანცელაძე წასულიყვნენ, იქნებ როგორმე ჩაეღწიათ გროზნოში, რათა პრეზიდენტის ოჯახისთვის შეეტყობინებინათ. დავრჩით: ბესო გუგუშვილი, რობიზონ მარგველანი და მე – გოჩა კეკენაძე. აქედან ახლო მახლო ტყეში გადავინაცვლეთ , საიდანაც მეთვალყურეობას ვუწევდით მე და რობიზონი პრეზიდენტის საფლავს. ბატონი ბესო ერთ–ერთ ოჯახში დავტოვეთ. ჯონსონ კვარაცხელიამ და მისმა ოჯახმა სახლი დატოვა და სადღაც გაიხიზნენ. აქვე ვიტყვი, რომ ხიბულადან გამოგვყვა ზურაბ გუჩუა (წალენჯიხის გამგებელი), რომელიც ჩვენთან ერთად ესწრებოდა პრეზიდენტის დაკრძალვას.

უკანასკნელ პერიოდში, ჯერ კიდევ მაშინ, როცა პრეზიდენტთან ერთად ჯიხაშკარში ვცხოვრობდით, დავაფიქსირეთ თეთრი „ნივა“, რომელიც საეჭვოდ მოძრაობდა. თეთრი „ნივის“ არსებობაზე იქამდე გუჯუჯი ებრალიძემ და ვახო ზარანდიამაც გვითხრეს.

როცა ჩვენ ტყიდან ვყარაულობდით პრეზიდენტის საფლავს, თეთრი „ნივა“ პირდაპირ მიადგა ჯონსონ კვარაცხელიას სახლს. ჭიშკართან შეჩერდნენ, მანქანიდან 2 ადამიანი გადმოვიდა, სახლს გარშემო შემოუარეს, საფლავის შორიახლოსაც გაიარეს, მერე ისევ ჩასხდნენ და წავიდნენ. ამ დროს ჯონსონი უკვე გახიზნული იყო. ამას ჩვენ 700–800 მეტრიდან, ზემოდან დავყურებდით. როცა საფლავის შორიახლოს გაიარეს, ვიფიქრეთ, თუ გათხრას დაიწყებდნენ, ცეცხლი გაგვეხსნა მათთვის. მერე როცა წავიდნენ, ეჭვში ჩავვარდით, ხომ არ იცოდნენ რაიმე პრეზიდენტის ცხედრის ადგილსამყოფელის შესახებ. ჩვენი მიზანი იმ წუთებში იყო არავის ხელში არ ჩაგვეგდო პრეზიდენტის ცხედარი. ეს იყო 4 იანვარს.

საშინელმა ეჭვმა შეგვიპყრო. ამიტომ, მე და რობიზონმა საჭიროდ ჩავთვალეთ, პრეზიდენტის ცხედარი სხვაგან გადაგვესვენებინა. (აქვე შევნიშნავ, როცა გუჯუჯი ებრალიძემ და ვახო ზარანდიამ გვითხრეს თეთრი „ნივის“ საეჭვო მოძრაობის შესახებ, ისიც თქვეს, ვიღაც სოხუმელი კგბ–ს მაღალჩინოსანი მხეიძე დადისო ამ მანქანით).

ამის შემდეგ, რობიზონმა ჯიხაშკარში მიაკითხა ერთ ჩვენს თანამებრძოლს (გვარი არ მახსოვს), რომელმაც რამდენიმე ჩვენი გვარდიელი მოიყვანა. მათ ალყა შემოარტყეს ჯონსონ კვარაცხელიას სახლს. ამასობაში საფლავი გავთხარეთ და ამოვასვენეთ პრეზიდენტის კუბო. გვარდიელები გავუშვით, ჩვენ კი ცხენშებმული ტაჩკით პრეზიდენტის ცხედარი ხელით გადავასვენეთ ჯიხაშკარში, ვალიკო ზარანდიას სახლში (რობიზონის შეკრული ჩასასვენებელი ჯონსონთან დავტოვეთ). ამ დროს ვიყავით – მე, – გოჩა კეკენაძე, რობიზონ მარგველანი და ერთი გვარდიელი (ვალიკო ზარანდიას მეზობელი). ვალიკო ზარანდიამ მიგვიღო, ძალიან განიცადა პრეზიდენტის სიკვდილი და ნება დაგვრთო მისი სახლის მეორე სართულზე დაგვესვენებინა პრეზიდენტი. ვალიკო ზარანდიამ კუბო დაამზადებინა ვიღაც მეკუბოვეს, ისე, რომ იმ კაცმა არ იცოდა ვისთვის აკეთებდა ჩასასვენებელს. კუბო მოიტანა 6 იანვარს, საღამოს და იმავე ღამით, ვალიკო ზარანდიას სადურგლო სახელოსნოში მალულად დავკრძალეთ პრეზიდენტი. აქ საფლავი გავჭერით – მე, რობიზონმა და გვარდიელმა (ვალიკო ზარანდიას მეზობელმა).

6 იანვარს, ღამით მეორედ მივაბარეთ მიწას პრეზიდენტი.

ამ დროს, როგორც ვთქვი, ზაზა და ბაჩუკი უკვე 5 დღის წასულები არიან გროზნოში. ბატონი ბესო ერთ – ერთ ოჯახში დავმალეთ ჯიხაშკარში.

თუ იქამდე ყველგან შევარდნაძის ბანდები იდგა პიკეტებზე, პრეზიდენტის გარდაცვალების შემდეგ, ეს პიკეტები, თურმე, მოიხსნა. თუ იქამდე ალყაში გვაქცევდნენ, ახლა ალყა უკვე მოხსნილი იყო. ამის შესახებ ერთ – ერთმა გვარდიელმა გვითხრა. რამდენად მართალი იყო, არ ვიცი, ვინაიდან ჩვენ ტყეში ვიმალებოდით.

ჩვენამდე ისიც აღწევდა, რომ ვიღაცეები ახალ საფლავებს თხრიდნენ და პრეზიდენტის ცხედარს ეძებდნენ. ალბათ, იმისთვის, რომ დარწმუნებულიყვნენ, მართლა გარდაიცვალა თუ არა პრეზიდენტი. 5–6 დღე დავყავით ისევ ჯიხაშკარის ახლომახლო ტყეებში, შემდეგ, ერთი ჩვენი მომხრის (სახელად ოტელო) ზაპოროჟეცით ჩავედით ბათუმში, საიდანაც მეორე დღეს გროზნოში წავედით. ამის შემდეგ ვიყავით გროზნოში. »

Поза Покойного Президента

Президент полулежал–полусидел в кровати.

Его голова была прямой, и упиралась в спинку кровати, как обычно бывает голова у спящего человека, но была чуть наклонена влево.

Его плечи опирались на подушку, также наклоненные влево – туловище вообще было повернуто несколько налево так что правое плечо находилось вблизи линии середины ног.

Правая рука лежала ладонью вверх между его ног. Пистолет лежал на руке, указательный палец чуть входил в проем спускового крючка.

Левая рука лежала рядом с телом.

Глаза были открыты. [2]

მიცვალებულის მდგომარეობა. ლოგინის თავზე ამოტეხილი თავიდან ნატყვიარი მეგონა, მაგრამ რამდენადაც სრულიად სუფთა იყო და სისხლის არავითარი კვალი არ ემჩნეოდა, ამაში შემდგომ დავეჭვდი.


Комната

Ставни в комнате были постоянно закрыты, по видимому президента раздражал свет. У стены, у ног кровати постоянно на стуле горела керосиновая лампа.

У изголовья кровати президента стоял стул на котором стоял графин с водой, “Манилин” и стакан, – в день он выпивал около двух графинов.

У изголовья также лежала большая черная сумка президента, из которой он часто доставал носовые платки, в нем же обычно находился пистолет президента.

Под кроватью лежал большой таз–плевательница.

მეორე სართულის გეგმა

P.S. После кончины президента, когда охранники приводили в порядок и паковали его вещи, на дне черной сумки был обнаружен еще один револьвер, мелкокалиберный (кажется пятизарядный, аргентинского производства).

Общее физическое и психическое состояние

С точки зрения физического и психического состояния весь период ноября–декабря 1993 г. мощно четко различить и разделить на два периода:

Период нахождения в Абхазии и вплоть до Мужава;

Период после Мужавы и особенно после Лии.

В первой половине президент был бодр, целеустремлен, силен, энергичен и оптимистичен. Дух его был боевитый. Он нормально питался (ел не очень много, но несколько раз в день), во время застолья с удовольствием умеренно пил, произносил тосты, шутил.

Этот период полностью совпадает с его активными и очень успешными попытками организовать партизанское движение, о котором он начал говорить еще в Абхазии.

Однако после развала отряда в Чвинаре и последующие за ним явления (происшествие на мосту в Лия) глубоко огорчили президента и вызвали глубокие изменения в его духовном состоянии.

Во втором периоде президент постепенно но неуклонно впал в пессимизм, им завладело чувство обреченности: “кто примет такого человека как я” („ჩემნაირ კაცს ვინ მიიღებს“); он стал раздражительным, неразговорчивым, недоверчивым; перестал интересоваться политикой, перестал слушать и смотреть радио и телевизор и запрещал другим. Фактически ни разу не притронулся к питью. В конце декабря перестал курить – до этого курил довольно много. Стал есть все меньше и меньше.

Уже в горах Мужавы стал жечь служебные документы, последние сжег в Накифу.

Уже в горах Мужавы он стал называть предателями всех офицеров которые не присоединялись к его отряду (между ними и Лоти Кобалия) а также всех политиков и министров звал трусами и предателями (включая Гурама Абсандзе), хотя впоследствии несколько раз смягчал свои высказывания.

Однако физическое состояние президента до самого конца декабря (последняя декада) не могла вызвать каких либо опасений. Он без особого труда проходил по пересеченной местности 3–5 а то и 7–10 километров.

Первые тревожные психические стрессы стали проявляться после Лии, например в пути в Накифу, когда мы одну ночь переночевали у охотника (фамилия ?). Здесь около 8–ми часов вечера к нам должен был прийти проводник. Уже к 6 часам президент стал проявлять повышенное беспокойство, которое постепенно переросло в крайнее нервное возбуждение. Он произносил оскорбительные слова в адрес проводника (“предатель” и т.д.) в присутствии хозяев дома – друзей проводника, так что нам приходилось все время его успокаивать.

Этот нервный стресс продолжался и в пути. Например, маленький трактор который должен был доставить нас к месту, он принял за БТР – сказал “Вот видите, нас предали, вот приехала хунта на БТР–е и нас сейчас захватят”.

Этот крайний стресс продолжался и после того как нас разместили в доме Анзора Мебония. Президент нервно ходил по комнате и уверял нас, что мы уже окружены и с минуты на минуту следует ожидать нападения. Призвал охранников приготовить оружие и занять боевые позиции.

Следует отметить, что подобные стрессовые состояния были кратковременными и чередовались относительно долгими периодами спокойствия и взвешенности.

Здесь–же, в доме Мебония он обратился к нам, окружающим (охранникам, мне, Зурабу Гучуа): “Знайте, если нас окружат, мы не должны сдаться живыми. Меня они ни в коем случае не должны взять живым. Если такое случиться взорвемся гранатами и у вас не должна дрогнуть рука”.

Но уже через день или два, он собрал всех нас вместе и сказал: “Я обречен, а вы молодые, вы должны жить. Оставьте меня и уходите, не губите себя”. Мы были подавлены и угнетены этим, у молодух охранников появились слезы, Бачуки заплакал. Мы все уверяли президента что не оставим его и будем с ним до конца.

Глубоко взволновала президента весть Московского телевидения о путче в Грозном, он сказал мне “Мы погубили свои семьи”. Несколько дней, пока нам не было известно чем закончились события в Грозном он очень волновался и переживал.

Такой пессимизм и обреченность очень нас волновала, президент подчас вовсе не был похож на себя. Зураб Гучуа спросил меня: “Что все это значит, что с этим человеком происходит? Ты видел ли когда ни будь его в таком состоянии?”.

На то что президент сильно похудел я впервые обратил внимание также в доме Мебония. Поскольку президент никогда не раздевался так чтобы мы могли его видеть голым и постоянно носил две пары брюк и несколько джемперов я не мог судить об его худобе. Но в доме Мебония я увидел его ноги когда он их мыл в тазике у камина – я был удручен худобой его ног.

Хотя президент обычно молился по несколько раз в день, но в последние дни он молился особенно много, значительную часть дня посвящая этому.Проблема возвращения в Грозный

В течение всего периода ноября–декабря неоднократно то нами, то нашими сторонниками при посещении президента ставился вопрос об его возвращении в Чечню, в Грозный. Президент каждый раз резко и с раздраженностью, а иногда и весьма грубо прерывал всякие разговоры о возвращении в изгнание.

Два раза в Чвинари ему предлагали сперва перейти в Абхазию (наш гвардеец, у которого мать была абхазка), а потом Бадри Зарандия предлагал каким–то способом перевезти президента к любой границе (Азербайджана, Армении, Осетии) – каждый раз президент отказывался.

Охрана и я несколько раз предлагали передвинуться к востоку и укрыться в Аджарии – на это он также ответил отказом, а один раз сказал “укрываться в Аджарии можно только чекистам”.

Президент также отказал Робинзону встретиться с его братом, которому было дано поручение найти вертолет для перелета в Грозный.

Несколько раз мы ему предлагали послать кого–либо в Грозный, для того чтобы сообщить о своем положении а также узнать о возможности перелета вертолетом туда – это каждый раз пресекалось в грубой и резкой форме.

В Чвинари, где была радиостанция, были слышны позывные Георгия из Грозного – “Квадрат”, президент не только не разрешил связаться кому ни будь с ним, но более того, – посадил Бачуки в радиостанцию с тем чтобы кто ни будь украдкой не связался с “Квадратом”.

После того как мы узнали о попытке путча в Грозном, и когда мы очень беспокоились о положении наших семей, я попросил президента связаться с Грозным через какое либо третье лицо (которое даже ни знало бы о нашем местонахождении) – он категорически отверг мое предложение “Об этом и не думай” („ამაზე არც იფიქრო“).

Политические мотивы 15.03.94

При приезде президента в Грузию (в Мегрелию) на многочисленных митингах (на которых присутствовало иной раз более 60 тысяч человек – в Зугдиди), ему каждый раз задавали вопрос: “на какое время вы приехали в Грузию?”, “как долго вы пробудете в Грузии?”.

На это президент каждый раз отвечал, что он приехал навсегда и будет бороться до последней капли крови. То же самое он отвечал и на вопросы многочисленных журналистов. Более того, на митинге в Зугдиди он сказал: “Они думают что у этой страны нет хозяина, но скоро они убедятся что у этой страны есть хозяин”.

Шеварднадзе после поражения в Абхазии и оказанной ему помощи со стороны русских в Кутаиси заявил: “С звиадистами скоро будет покончено и Гамсахурдиа опять убежит в Грозный”.

Перед тем как поехать в Грузию президент сказал Мерабу Кикнадзе (пишу с его слов), который дорабатывал автобиографию президента : “Если что, продолжай в первом лице”.

Своей супруге, Манане, которая просила его взять ее с собой в Грузию он сказал (пишу с её слов) “Куда ты поедешь? Мне может быть придется партизанить в лесу? Что ты будешь делать в лесу?”.

Все это и многое другое дает мне право утверждать, что президент ни в коем случае не собирался покидать опять Грузию и желал погибнуть в Грузии – остаться президентом навсегда.

По моему, его идеалом было укрепиться в высокогорном ущелье (вроде Чвинари) с сильной группой партизан и дать последний смертный бой.

Ему претило когда мы укрывались, прятались – это сильно задевало его самолюбие, он предпочел бы открытый бой и гибель в бою.

Мане, когда мной в Чвинари овладела какая–то паническая болезнь он сказал – “Бесо, главное не бояться смерти и бороться за правду”. Эти слова меня скоро вылечили.

Чвинари

Оказавшись в горах Чхвалери (сразу после Абхазии) президент долго и детально изучал положение наших войск и расположение войск хунты. По слухам сильный отряд под командованием Бадри Зарандия (начальник зугдидской комендатуры) имеющий бронетехнику укрылся в ущелье Чвинари (правый берег Ингури).

Президент с небольшой мобильной группой (часть охраны с тяжелым оружием должны были за тем догнать нас) совершили тяжелейший переход по горам ночью, в снег и дождь, пройдя в одежде брод на реке Магана (где вода доставала до горла) и после этого в мокрой одежде еще четыре часа марша по горам – в Мужаву, а на следующий день в Чвинари.

В Чвинари реально оказалось около 15–20, в основном молодых и необученных бойцов, один крупнокалиберный пулемет и один АГС, противотанковый гранатомет.

Местоположение Чвинари с точки зрения обороны было идеальным. Узкое и глубокое лесистое ущелье не имело обходов сзади. У входа в ущелье выстроены гигантские гидросооружения – огромный акведук (питающий водой Энгурскую электростанцию в Саберио) вдоль которого были проложены в обе стороны огромные тоннели в которых свободно могла войти любая военная техника. Узкий вход в ущелье был готов для укладки противотанковых мин. Обстрел ущелья пушками или “градом” мог разрушить акведук – что вызвало бы крупное наводнение. Была отличная возможность отступать на севр и северо–запад в горы.

Президент с огромной энергией начал укреплять партизанский отряд: послал во все концы Мегрелии надежных людей чтобы отряды двигались к Чвинари. И в действительности скоро в Чвинари стали прибывать маленькие отряды 3–5 человек, хорошо вооруженные, боевитые, опытные. Вновь прибывшие строили шалаши и деревянные домики вдоль ущелья в лесах.

Однако – в это же время телевидение и радио хунты объявили о “концентрации сил звиадистов в ущелье реки Энгури”. К Лия и Джвари были подтянуты дополнительная техника и отряды.

Однако наиболее вредным оказалось воздействие КГБ на офицеров нашего отряда – их запугивали массированными атаками “крокодилов” с воздуха, нагнетали слухи что Шеварднадзе нанял специальный отряд “спецназа” – 80 бойцов для атаки Чвинари, предполагаю что оказывалось давление на семьи офицеров – жен и детей. Этими усилиями противнику постепенно удалось посеять панику среди офицеров и солдат нашего отряда – тем более что в остальной части Мегрелии не удалось вызвать оживления партизанского движения – хотя мы точно знали, что в горах скрывается много партизан, есть у них и тяжелая техника.

Из–за развала отряда в Чвинари нам пришлось покинуть это ущелье – после этого президенту уже не удавалось создать партизанский отряд.

Следует особенно отметить неблагоприятные климатические условия, как на зло обрушившееся на нас – в начале ноября выпал нег, начались морозы и опала листва (когда обычно такое в Мегрелии начинается лишь к концу декабря). Обычно в начале ноября и вплоть до конца декабря в Мегрелии температура ниже 0 не опускается, а леса еще одеты в густую листву.

Из Чвинари мы двинулись в горы Мужавы (пустив слух что идем в Сванетию), оттуда в Мужаву, за тем в Лию и далее на Восток.

Отступление

После “показушной” и явно политической “помощи” со стороны конфедерации, вторичного освобождения Сенаки и массированного наступления российских войск, президенту предложили укрыться в Абхазии (помощь Конфедерации была менее 5% нашей мощи).

Учитывая последующие события это было ловушкой.

Если бы не надежда на укрытие в Абхазии, президент успел бы собрать все свои верные войска, тяжелую технику и провиант, горючее и укрепить ущелья Энгури, Хоби и Техури превратив их в неприступную крепость – тем самим оказались бы под влиянием и контролем президента и соответствующие горные районы Мегрелии – Цаленджихский, Чхороцкуискй и Мартвильский – это дало бы совершенно новый оборот войне.

Но нас переманили в Абхазию и дали там прожить ровно столько (3–4 дня), сколько нужно было для развала нашей гвардии и занятия фактически всей территории Мегрелии войсками хунты.

После этого, ночью 6 ноября нас выдворили (фактически вытолкнули) из Абхазии на оккупированную территорию – на деле оказалось что свободной от хунты оставалась лишь дорога вдоль Энгури до Джвари, а восточнее всюду уже стояли отряды “мхедриони”, ОМОН и др.7 войска хунты, а вплоть до Хоби (от Поти–Сенаки) русские войска, утром и днем был уже занят и Зугдиди.

Вряд ли эта уловка была организована без согласования между Шеварднадзе и Ардзинбой через Москву, они учли то что для президента Абхазия была та же Грузия и он находясь в Абхазии находился бы в Грузии и не нарушил бы своего слова – мог продолжить борьбу с хунтой с территории Грузии.

Таким образом оба раза помощь оказанная из Абхазии оказалась лишь уловкой и предательством.

Организация группы сопровождения З. Гамсахурдиа

Группу сопровождающую президента можно условно разделить на:

  • Постоянная и временная охрана
  • Сопровождающие из местных активистов
  • Проводники, обеспечивающий персонал
  • Я
  1. Постоянная охрана состояла в разное время из 12–4 человек. Постепенно, в основном из–за сложностей размещения во времянках (в горах) и в домах (в селах) она уменьшилась до 4 человек (Робинзон, Бачуки, Заза, Гоча). Постоянная охрана иногда полностью жила в том же доме где и президент, то часть ее размещалась в соседних домах (это зависело от возможностей семьи в которой мы жили или объем помещения).Например в Чхвалери, в горах Чхвалери (жили в нескольких хижинах на расстоянии 100–300 метров), в Чвинари, в Мужаве (в трех домах), в горах Мужавы (в двух хижинах), в Лия (в двух домах), и на конец в Хибула (в двух домах – один в Джиха).В тех случаях когда охрана не полностью помещалась в том же доме что и президент, остальная часть обычно размещалась в доме который контролировал подходящую дорогу.Во время перемещений и проживания задача охраны состояла из огневого прикрытия – а президент и я должны были отойти в лес и скрыться.
  2. Обычно в селе в котором мы останавливались сопровождающий нас активист или командир гвардии предупреждал наших местных вооруженных сторонников, не разглашая самого факта пребывания президента, о повышенной боевой готовности. При появлении в деревне или на ее подступах противника они должны были дать по два предупредительных выстрела а за тем ввязаться в бой с тем чтобы дать возможность группе президента скрыться в лесу.Численность временной охраны колебалась от 5–10 до 20–30 человек (Чвинари, Джиха), и она была обеспечена во всех селах где мы были.
  3. Группу президента обычно курировал и сопровождал кто–либо из наших активистов. Большую часть времени это был Зураб Гучуа (от Чхвалери до Накифу), за тем Вахтанг Зарандия и Гуджуджи Эбралидзе (Джиха), и на конец отец Мераба Чухуа. Именно эти люди организовали наше передвижение и размещение, находили проводников и т.д. Зураб Гучуа при этом почти постоянно жил вместе с группой президента.
  4. Поскольку наши перемещения происходили исключительно ночью и по пересеченной местности (леса, горы, плантации), и дорогами мы никогда не пользовались, для каждого перемещения требовалось найти опытного проводника. Некоторые проводники перед проводкой (за 1–3 часа), для верности сами еще раз проходили весь путь пешком. В некоторых случаях были использованы маленькие колесные тракторы и один раз грузовик (Через Энгури).

Помимо проводников использовались местные активисты – для информации о положении в регионе, для покупки продуктов, одежды, сигарет, медикаментов и т.д.

Всей работой группы сопровождения руководил лично и сам президент. По важным делам – выбор нового местоположения, пути, способа передвижения президент устраивал нечто вроде совещания в котором обычно принимали участие все члены группы (охранники, сопровождающие активисты, проводники, а часто даже хозяева тех домов в которых мы проживали).

Президент довольно интенсивно принимал информацию. Фактически каждую ночь (все посещения дома в котором находился президент происходили ночью) к нему с информацией приходили местные активисты или военные – приносили данные о размещении и перемещении войск хунты, об арестах наших сторонников, сведения о людях которые хотели выйти на связь с президентом. Выслушав информацию, иногда посоветовавшись с окружающими президент давал распоряжения.

Самая актуальная задача, наиболее часто стоящая перед группой – это была необходимость частой смены жилья. Опыт показал, что не смотря на все меры предосторожности и секретности, через 3–5 дней приблизительное местоположение нашей группы по слухам становилось известно в том селе или районе большого села в котором мы находились.

Это вызывало необходимость не только сменить дом но и село. Именно тут вставала проблема дома.

Постепенно, самим президентом, были выработаны следующие требования к дому в котором мы должны были поселиться:

Малочисленная семья без детей школьного возраста

Отсутствие беженцев из Абхазии (а их было очень много, почти в каждом доме)

Хозяева дома должны были быть совершенно вне подозрений

Дом должен был стоять на окарине села у леса и ни в коем случае не вблизи от магистральной или главной дороги

Хозяева дома или их сыновей не должна была разыскивать полиция (большинство наших сторонников, их родственников и наши гвардейцы разыскивались и арестовывались полицией)

Дом должен был стоять скрытно от соседей (особенно туалет который в Мегрелии находился во дворе)

Должно было быть мало проходящих и завсегдатаев

Исходя из этих требований, нахождение нужных и подходящих домов становилось все труднее и труднее, приходилось расспрашивать больше людей, идти на дальние перемещения.

В группе несколько раз ставился вопрос с тем чтобы покинуть территорию Грузии, найти какие либо пути для этого, связаться по этому вопросу с Грозным. Президент каждый раз очень резко и с большим раздражением пресекал всякие разговоры на эту тему.

С точки зрения нападения на группу президента было 3 возможных варианта:

Специальная группа захвата, о создании которой сообщила тбилисская хунта по телевидению

Обычный отряд “мхедриони”, ОМОН и др., размещаемые в районных центрах

Случайные бандитские группы

Наибольшую опасность, разумеется, представляла группа захвата, которая могла использовать современное оружие – приборы и прицелы ночного действия, бесшумное оружие, гранаты и пули нервно–паралитического действия, вертолеты и т.д.

Обычные отряды “мхедриони” и ОМОНа и др. обычно действовали исключительно в дневное время, большими группами в 100–150 человек подкрепленные бронетехникой. Об их приближении мы могли легко услышать и у нас было бы достаточно времени уйти в лес, а честь охраны открыла бы заградительный огонь.

Случайные бандитские группы могли составить опасность лишь при наших частых ночных переходах. В этом случае планировалось чести охраны и сопровождающим открыть огонь а президент и я должны были укрыться в лесу.


[1] ჩემი აზრით და ზოგადად – პრეზიდენტ ზვიად გამსახურიას დაღუპვის გარემოებებიდან ერთ-ერთი უმთავრესი მისი ავადმყოფობის ფაქტორი. მას შემდეგ, რაც მრავალი რამ წავიკითხე შესაძლო ავადმყოფობებზე – მე ვფიქრობ, რომ ყველაზე დიდი სიზუსტით ეს იყო დიაბეტის შეტევით გამოწვეული უმძიმესი ფსიქიკური დეპრესია. რამდენად განაპირობა ამ დეპრესიამ თვითმკვლელობა – ამაზე წესით სამედიცინო ექსპერტიზას უნდა გაეცა პასუხი – რომელიც ვერ ჩატარადა. სამეცნიერო წყაროები ადასტურებენ, რომ დიაბეტური დეპრესიის ვითარებაში უნებლიე თვითმკვლელობები ხშირია და საკმაოდ ფართოდაა გავრცელებული.

[2] იხ.: ჩანახატი დანართებში

ფურცელი დუდაევისადმი მოხსენებიდან

ფურცელი დუდაევისადმი მოხსენებიდან

ფურცელი დუდაევისადმი მოხსენებიდან

PDF დოკუმენტი:
ბ.გუგუშვილი: О Последнем Периоде Жизни Президента З.Гамсахурдиа

ამ მასალის ან მისი რომელიმე ნაწილის რაიმე სახით გამოქვეყნება ანუ პუბლიკაცია ბეჭდურ (წიგნები, გაზეთები, ჟურნალები) ან რაიმე სხვა სახის მედიაში (რადიო, ტელევიზია, ინტერნეტი) დაუშვებელია საავტორო უფლებების მესაკუთრის საგანგებო წერილობითი ნებართვის გარეშე. ამ მასალის ასლის/ასლების გაკეთება დაუშვებელია. კატეგორიულად აკრძალულია ამ მასალის ტირაჟირება / კოპირება და გავრცელება დიგიტალური ფორმით (CD, მაგნიტური მატარებლები და სხვ.) ან ნებისმიერი სხვა ფორმით.
© ბესარიონ გუგუშვილი
© Bessarion Paata Gugushvili

Advertisements

One Response to მოგონებები 8: О Последнем Периоде Жизни Президента З.Гамсахурдиа

  1. გამოხმაურება: ВОСПОМИНАНИЯ О ПОСЛЕДНЕМ ПЕРИОДЕ ЖИЗНИ ПРЕЗИДЕНТА РЕПУБЛИКИ ГРУЗИЯ ЗВИАДА ГАМСАХУРДИА | ზვიად გამსახურდიას გარდაცვალები

კომენტარის დატოვება

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  შეცვლა )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out /  შეცვლა )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  შეცვლა )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  შეცვლა )

w

Connecting to %s

%d bloggers like this: